Сибиряки
Шрифт:
— Эх, девочки, да разве так поют «Хабанеру»! Это же свободно должно… Ведь и слова-то такие…
И Нюська, входя в роль, выступила вперед, повела рукой и запела:
Любовь свобо-одная мир чарует, Она зако-онов всех сильне-ей…Густой, низкий Нюськин голосище наполнил зал, вылился в раскрытые окна. А Нюська легко, без напряжения пела фразу за фразой, не замечая ни веселых, поднятых к ней из зала лиц, ни окруживших ее
— Нюсь! Слышь ты!..
Нюська оборвала арию, обернулась. Из глубины сцены, куда показала ей подружка, глядели на нее восторженно артисты и среди них та самая иркутская знаменитость, которую пробовала перепеть Нюська. Заметно побледневшая даже в сумраке сцены, брюнетка пожирала просмешницу злым ревностным взглядом и словно окаменела от напряжения. Нюська оробела, ойкнула и кинулась прочь со сцены.
Опомнилась Нюська только в раздаточной. А следом прибежала Таня Косова.
— Ой, Нюсенька, чего натворила ты! Ведь артисточка-то, Милованова-то, совсем было уехать хотела. Я, говорит, не позволю, чтобы на меня свистать стали… И про тебя всяко…
— Ой, мамочка, что же это? — струсила Нюська.
— Насилу уговорили ее. А потом про тебя начали спрашивать, а я теку…
Вечером Нюська на концерт не пошла, а на другой день к Рублевым пришли Миша Косов, Танечка и двое мужчин. Нюська еще в окно узнала в этих двоих иркутских артистов, удрала в спальню. Слышала, как незнакомцы представились матери Нюськи, как оба наперебой рассказывали об иркутском музыкальном училище, расхваливали ее, Нюськин, голос и, наконец, потребовали ее. Мать едва вытащила Нюську на кухню.
— Здравствуйте, Анна… простите, не знаю по отчеству, — расшаркался перед Нюськой высокий щеголеватый блондин. — Позвольте представиться: солист музыкальной комедии…
Нюська растерянно моргала глазищами, невпопад отвечала на вопросы, мотала в знак согласия головой — и ничегошеньки не соображала. Только когда второй, сутуловатый пожилой мужчина с черной бабочкой на манишке, неторопливо, вежливо объяснил ей, что пришли они только затем, чтобы уговорить Нюську поступить в музыкальное училище, что у нее такой замечательный голос и что она не имеет права прятать его от народа — Нюська несколько успокоилась, а затем и вовсе пришла в себя. Зато Варвара Ильинична, тоже поначалу струсившая за Нюську, слушая похвалы, на радостях прослезилась, не зная, как лучше усадить и чем угостить добрых людей.
Взяв с Нюськи обещание приехать в Иркутск к вступительным экзаменам, артисты еще раз вежливо раскланялись и ушли. А Миша сообщил Нюське:
— Эта-то, Милованова, вчера на концерте все пела, а «Хабанеру» не стала. Чуешь, Нюська, чего ты своим басом с человеком сделала? Ведь в программе эта «Хабанера» ее первым номером числилась!
Глава тринадцатая
Перед самым отъездом в Заярск Танхаев попросил Лешку:
— Иди в машину, Леша, подарки отвезешь Поздняковым.
— Алексей
— Алексей Иванович в Качуге. Сыну его отвезешь, Юре. Завтра Юре шесть лет будет, ему подарки. — И дал Лешке духовое ружье и красивую увесистую коробку.
— А где живут они, батя Нума?
— Шофер знает.
Лешка подхватил вещи, прикинул на вес коробку — ого! Кило полтора, а то и два будет! — умчался к стоявшей у ворот эмке.
Через десять минут они уже подъехали к большому деревянному особняку с палисадом. Лешка выбрался с подарками из машины, поправил на голове новую кепку и с достоинством вошел в широченный, заставленный домишками двор. Поздняковская квартира оказалась закрытой. Лешка даже присвистнул от разочарования. Ехать назад? Завтра отвезти? Вот задача!
Лешка спустился с крыльца, прошелся с подарками по двору, заметил возившегося в куче песка чернявого мальчугана. Подумал, подошел ближе.
— Привет, сосун!
— Я не сосун, — обиделся мальчуган, отрываясь от игры и сердито взглянув на рыжего незнакомца.
— А кто же ты?
— Я — Вовка.
— Чей?
— Поздняков.
— Ух ты! Ну, тогда будь здоров, Вовка! А меня Лешкой звать. Лешка Танхаев. Знаешь?
Черноглазый Вовка смерил недоверчивым взглядом стоявшего перед ним Лешку, проворчал:
— Вот и врешь. Танхаев бурят, а ты русский.
— Хе! У тебя мать с отцом русские, а ты турок.
— Русский я!
— А я бурят. Мировая?
Лешка освободил руку, подал Вовке.
— Ну? Лады?
— Лады, — протянул Вовка и в свою очередь отряхнул от песка руку.
— А теперь держи. Это от бати моего Наума Бардымовича твоему Юрке. Завтра ему шесть будет, верно?
— Верно. А ты откуда знаешь? — повеселел Вовка.
— А я все знаю, я ловкий. Хошь, скажу, что у тебя в том кармане? — показал пальцем на Вовкину курточку Лешка.
— Отгадаешь?
— Факт.
— А вот и не отгадаешь!
— А чего мне отгадывать, когда я так вижу. Платок у тебя в нем, вот что!
— Верно! — воскликнул пораженный отгадкой Вовка. — А в этом что?
— Ключи.
— Тоже верно! — просиял Вовка.
— А в этом?
— Деньги в этом, так, мелочь…
— Вот здорово!
— А я и в животе у тебя вижу, что ты ел, хошь, скажу?
Вовка обалдело уставился на Лешку.
— Что?
— Яйца, вот что! И ел, когда мамки не было, точно?
— Точно… А ты не гипнотизер?..
— Хе! Сказанул тоже! У меня глаза такие, что насквозь видят, толмач?
Вовка с откровенным восхищением и завистью смотрел на желтые с крапинками смешливые глаза Танхаева Лешки. Вот бы ему такие!
— А ты почему один, Вовка?
— Я?
— Тебя спрашиваю, ты, значит.
— А мама на работе у нас… А Юрка в садике…
— А пацаны? Что у вас во дворе пацанов нету?
— Есть. Они меня «цыганом» дразнят, — уныло признался Вовка. — А я в этом году в школу пойду! — неожиданно добавил он.