Сибиряки

Чаусов Николай Константинович

— А ты все хорошеешь, Оленька…

Обильный пот выступил на побледневшем, болезненно ухмыляющемся лице раненого. Червинская, стараясь не слышать болтовни, осмотрела, ощупала рану.

— На стол! Сестра, позовите санитаров!

Уже на операционном столе старший лейтенант спросил:

— Сестричка, кто резать будет?

— Хирург Червинская. Нехорошо вы с ней поступаете, товарищ старший лейтенант. Она женщина строгая…

— Строгая — это лучше. Ты-то, сестричка, строгая?

Вошла Червинская. В марлевой маске, держа перед собой

руки.

— Даша, что вы возитесь! Время идет!

Санитары пристегнули ремнями к столу руки и ноги оперируемого, сестра придвинула к его подбородку, приподняла скатанный конец простыни.

— Сестрица, отодвинь простыню… Убери, говорят!.. Вот так, я на доктора смотреть буду.

— Вы мне мешаете, больной. Даша, тампон! Зажимы! — Ольга снова почувствовала на себе неотвязный, пристальный взгляд офицера. — Закройте лицо больному!

— Не смей! — Офицер поймал зубами марлю, рванул в сторону. — Убери, говорят!.. Ты, Оленька, не мудри… Ты свое делай, а я на тебя полюбуюсь… Я ведь правда люблю тебя, Оленька…

— Перестаньте!

— Люблю, слышишь? А после того… еще пуще. Вот при всех говорю…

— Замолчите!.. Или я позову подполковника!

— Не дело, товарищ старший лейтенант, — вступился за Червинскую санитар.

— Молчи, дед! Что ты в настоящей любви смыслишь!.. Оля, Оленька!.. Да скажи ж ты мне хоть одно слово!..

— Общий наркоз!

— Это что, усыплять? Нет уж, сестричка, дудки! А ну, брысь от меня с этой дрянью! Брысь, а то я те в морду плюну!.. — Раненый задергал головой, вырываясь из крепких рук санитаров, завертел, запрыгал всем корпусом, бередя рану.

— Прекратите! Даша, остановите кровь!.. Это хулиганство!.. Макар Иванович, сбегайте за подполковником!..

Офицера оставили в покое. Хлынувшая из раны кровь залила простыню, стол. Сестры спешно накладывали зажимы. Прибежал подполковник. Испуганно глянул на Червинскую, на раненого.

— Ты что бесишься, бабник? Ишь нашел место волю себе давать! Дарья, давай духи! Живо!

— Не дам!.. Пускай так меня режет! Уйди, гад, нос откушу!..

— Макар! Федор! Чего встали? Держи его, дьявола!.. — И сам навалился на ноги раненому, прижал к столу. — Ишь как его разобрало!

А тот продолжал кричать, рваться из сдавивших его со всех сторон дюжих рук… и успокоился, замер.

— Продолжайте, Червинская. Да другой раз не отрывайте по пустякам. Некогда мне тут свадьбами заниматься.

Ольга, вся горя от стыда и обиды, вернулась к столу.

Глава двадцать шестая

1

Уже давно кончился короткий ноябрьский день, когда колонна Рублева прошла Жигалово и теперь двинулась по только что расчищенной колхозниками узкой ледяной дороге. Ведущий колонну Николаев остановил свой ЗИС и, подождав следовавшие за ним машины, замахал с бруствера рукавами тулупа.

— В чем дело, дядя Егор? — выскочили из кабины водители.

— Дорога-то, глянь! И когда

это успели сделать, а?

— А я думал, ты медведя придушил, дядя Егор! Из-за тебя в валенки снегу насыпал! — закричал один из водителей.

— Так ведь дорога-то! — гудел в свете фар восторженный Николаев. — Если так до Якутска пройдет, мы и за две недели докатим!

А позади одна за другой вставали, грудились остальные машины. Водители выскакивали из кабин.

— Чего встали? Зарылись?

— Да нет, тут дядя Егор дорожкой любуется. — И опять Николаеву — Валяй, дядя Егор, кати до Якутска!

Колонна двинулась дальше. В ярких лучах ослепительно белыми кажутся сугробы обочин, искрится легкий, падающий из черноты неба куржак, вырастают, медленно уплывают назад, в стороны, хвойные горы. Извиваясь, набегает, падает под колеса узкая ледяная дорожка. И оборвалась. Николаев круто затормозил. Машина, пройдя по инерции юзом, зацепила обочину, развернулась, уперлась фарой в сугроб. Николаев погасил свет, растолкал соседа.

— Спишь, профилактика? А ну, подымайсь, парень! — И сам вывалился из кабины.

— Чего опять встал, дядя Егор! — закричал водитель подошедшей сзади машины.

Николаев, проваливаясь в снегу, обходя ЗИС, сердито басил:

— Любуюсь! Иди-ка ты теперь полюбуйся, парень. Приехали!

И снова нагнала, сгрудилась вся автоколонна. Шоферы, не желая больше купаться в снегу, кричали из кабин:

— Поехали! Чего встали! Хватит дурить!..

— Вылазь! — загремел в ответ Николаев.

Кое-как пробрались к николаевскому ЗИСу.

— Ну, что у тебя, дядя Егор? Заехал?

— Дорога кончилась, парень. Кликни-ка Рублева сюда: что делать будем?

— Фьюить! — присвистнул парень. — Вот тебе и за две недели! А дальше как?

— Давай цепляй трос лучше, — перебил Николаев. — После думать станем, как и что. Машину из снега вытащить надо!

Узнав, что кончилась дорога, водители приуныли.

— Этак-то до весны доберемся!

— И то правда, ежели каждый раз такие препятствия…

Пришел Рублев. Тоже выбрался вперед, убедился, что кончилась ледянка, вернулся к столпившимся между машинами товарищам.

— Шабаш! Спускай воду! На берегу костры разведем, вечерять будем!

Водители заглушили моторы, погасили подфарники. Непривычная тишина и кромешная темень надвинулись, растворили в себе колонну. Но вот вспыхнул, сплевывая огонь, дымный факел. Еще факел. В желто-малиновом свете задвигались говорящие тени, смутно проглянул в ночи длинный караван уродливых рогастых чудовищ — и падал, падал на него сверху золотой куржак. Факелы перевалили сугробы обочин, сталкиваясь, перекликаясь, забороздили красноватую гладь снежной целины, сошлись, вытянулись в цепочку. Откуда-то сверху навстречу огонькам проступил крутой обрывистый берег, в немом любопытстве застывшие на нем хвойные великаны. Охнула, зарыдала тайга в топорином звоне. Тоскливым плачем отозвалась сова, подхватило, хохоча, эхо.