Сибиряки
Шрифт:
И вот уже не факелы, а жаркое пламя костра вскинулось к барашковым шапкам сосен, брызнуло в тайгу тучами красных, малиновых, оранжевых звезд. Разбежался и замер в приятном изумлении вековой лес. И уже не тени, а улыбчивые, хохочущие и задорные лица водителей окружили костры. Смех, шутки, говор, веселая возня парней. Кипят, сплескивая в огонь пену, чугунные котлы, нетерпеливо стучат, торопят поваров железные ложки.
— Давай, чего там! Долго ждать будем?
— Эх, серого бы сюда!
— Косача!
— Да
Рублев, однако, напомнил:
— Смех смехом, товарищи, а один день уже из графика выпал. На лишний день продукты делить надо.
— А мы не по графику, Николай Степанович, мы стотысячники!
— Потом наверстаем! Было бы по чему ехать!
Поужинав, долго еще ставили палатки, укладывались на ночлег. Занялась и тут же оборвалась тягучая песня — усталость взяла свое.
Запоздалый по-зимнему рассвет расплывался над великой сибирской рекой. Медленно, нехотя убиралась восвояси на запад долгая ночь, волоча за собой черные косматые тени. Куржак выбелил тонкое кружево лиственниц, тяжелые лапы елей, затерявшуюся в снегах колонну. И все падал, падал. Падал из матово-белой пустоты, из недвижной ледяной мути. Таял над серыми от пепла струйками дыма угасших костров, на согретых дыханьем брезентах палаток.
Из-за далекой пологой горы, из-за прижавшихся к реке сосен вывернула жигаловская машина. Гулкий моторный рокот, бабьи и девичьи крикливые звонкие голоса всколыхнули морозную тишину, разбудили водителей.
— Никак дорожники едут, братцы!
— Бабы в гости пожаловали!
— А ну, кто до баб охочие, подымайсь!
— Эге-ге-ге-ге!.. Бабы-ы!..
За первой машиной показалась вторая, третья, четвертая. А передняя уже остановилась возле колонны. Замелькали над бортами лопаты, мужние рабочие штаны, пестрые юбки. Женщины и девчата поспрыгивали на лед, в сугробы.
Рослая, в годах, рябая баба налетела на дежурившего у машин водителя клушкой:
— Где шофера? Почему дрыхнут?
— Не шуми. Мы же с рейса…
— Я те дам, с рейса! А мы? Кроме вашей ледянки, делать нам нечего?.. Где они дрыхнут, гады?
Бабы поддержали рябую, надвинулись.
— Где? Показывай! Ишь, хари отъели, лодыри!
Дежурный залез в кабину, открыл окно.
— Ну чего разорались? Вон они подымаются!
На берегу показались из тайги первые неторопливые, пошатывающиеся фигуры, обвешанные тулупами, котелками, брезентами.
— Видали их! — ткнула в их сторону лопатой рябая. — Курортники! Выдрыхнулись, аж на ногах не стоят!..
Подошли еще машины. Бабы, приехавшие на них, вникнув в суть дела, подхватили:
— Это что ж делается-то, бабоньки!
— Совести у людей нету! Девять часов, они, гляньте, еще просыпаются!
— Идите, идите сюда, голубчики!
— Ого-го-го-го!
Бабы зашумели пуще, повысыпали на бруствер. Рябая вцепилась в тулуп не ожидавшего такой встречи Николаева, развернула его к себе.
— Дрыхнуть сюда приехали?!
— Чего ты? Мы свое дело делаем, — попятился, забасил Николаев.
И сразу со всех сторон:
— Гляньте-ка, еще огрызается!
— Привыкли, боровье, на нас ездить! Мы коров дой, землю паши, ребят корми, а вы что?..
— Заелись в тылах, паразиты!
Николаева задергали, завертели во все стороны, повалили. Водители помоложе, отмахиваясь от баб, хохотали над Николаевым:
— Валяй его, бабоньки, шибче!
Богатырь натужился, поднял на себе баб, крутнул корпусом. Бабы посыпались в снег, завизжали. Николаев поймал рябую, вскинул над головой.
— Ты пуще орала? Расшибу!..
— Мамонька родная! Пусти, ирод, дите раздавишь!
— То-то!.. — ухмыльнулся в усы Николаев и, осторожно опустив женщину и тяжело отдуваясь, отер от снега лицо, глянул, как парни в снегу барахтаются с девчатами, рявкнул:
— Буде! Пошутковали — и хватит! Рублев идет!
Подошли остальные водители. Рублев поглядел на возню, крикнул:
— Ну чего, наигрались, бабоньки? Братцы, бери пехла, помогай бабам!
Через минуту-две все, уже молча, с ожесточением принялись за расчистку пути. Где-то далеко, со стороны Киренска, тоже чистят дорогу люди — до встречи.
К вечеру мороз спал, но зато подул легкий ветер. Небо на северо-западе заволокло хмарью. Пора, давно было пора отдохнуть, но люди продолжали работать настойчиво, дотемна торопясь соединить дорогу с идущими навстречу сельчанами.
— Метелью запахло, бабоньки, езжайте. Мы уж одни доделаем, — не раз обращались водители к женщинам, опасливо поглядывая на тучу.
И машины уже пришли из Жигалово, ждут, когда народ отшабашит, но бабы не уходили. И не ушли, пока на свороте реки не показались из ближайшего села люди, пока не сошлись, не смешались с сельчанами. Рябая подошла к пыхтевшему, как паровоз, Николаеву, сунула ему свой узелок в руки.
— Ha-кося, пригодится. А мы уж вечерять дома будем.
Николаев замахал руками:
— Что ты, бабонька! Не время сейчас продуктом разбрасываться. У самой, поди…
— Да бери ты, медведь этакой! Не хлебушек даю, картошек немного, капуста квашеная. У меня ее в подполье на всю войну хватит. Бери, говорят! — И сама запихала узелок Николаеву в полушубок.
Водители распрощались с бригадами, и колонна тронулась в путь. Бабы, стоя на брустверах, кричали:
— Счастливо вам!
— Не поминайте лихом!