Шутка
Шрифт:
— Да ну? Ты же симпатичный. Добрый. Неглупый. И вообще… Ми-и-илый, — тянула она.
— Женщины таких не любят. Они любят сильных и злых. И богатых. А я никогда не буду богатым. Ни бизнесменом, ни просто начальником чего-нибудь или кого-нибудь. Потому что я добрый, неглупый и… ми-и-илый.
— Передразниваешь!
— А почему ты все спрашиваешь, а про себя никогда не рассказываешь?
— Потому.
— Почему?
— Потому. Т-с-с! Погода. Завтра дождь.
— Да хоть снегопад! Милка!
— Потише.
— А почему у нас такие маленькие розовые
— Кыш!
— А почему у нас такой сладкий маленький ротик?
— Он кусается.
— Пусть. А почему у нас такие маленькие…
— Эй!
— Розовенькие…
— Ну, это уж слишком!
Они кувыркались на кровати, и Мила думала о том, что нельзя в течение одного месяца так сильно поглупеть, а главное, вновь поверить мужчине, будучи уже обманутой один раз и этого обмана так и не простившей. Черт бы побрал эту любовь! И откуда она на нее свалилась?
Но июльская жара делала свое дело. Не хотелось ничего другого, как валяться на пляже или в постели, целоваться до полуобморока, пока губы не заболят, и чувствовать себя наивной дурочкой с расплавленными нежностью и солнцем мозгами. Она еще не знала, чем все это кончится, но уже со страхом ждала. Слишком уж хорош был ее Глебушка.
Совершенно неожиданно в Миле проснулась несвойственная ей сентиментальность. Пришли в голову глупые мысли о том, что хорошо было бы им вместе с Глебушкой уехать далеко-далеко, жить в маленьком городе, в маленьком домике, простой человеческой жизнью и не думать ни о чем плохом. Она даже на кладбище как-то поехала, на могилу матери и свою собственную. Первый раз с того самого момента, как умерла для всех своих родственников и знакомых.
И тут с ней произошел совсем уж невероятный и глупый случай. Пока Мила бродила между могил, предаваясь своим сентиментальным воспоминаниям, время подошло к восьми. Народ разошелся, а она совсем забыла о времени и обо всем остальном. Глебушка сегодня работал допоздна и к ней заезжать не собирался.
«Ах, какие миленькие цветочки! — думала она, стоя возле какого-то памятника. — И тишина такая славная. И грустно, и отчего-то хорошо…»
Здоровенный мужик возник, словно из-под земли, совершенно неожиданно. Она как-то сразу подумала, что глаза у него пустые, и вдруг испугалась. Мужик смотрел на Милу внимательно несколько минут и вдруг двинулся к ней, держа руку в правом кармане. Ее же словно парализовало.
— Эй! Ты чего? Эй! — попыталась крикнуть Мила, но из ее горла вырвался только невнятный хрип.
А мужик вдруг схватил Милу за руку, резко рванул на себя и сдавил ей шею. Потом вынул из кармана правую руку.
— Мамочки! — только ахнула она, увидев сверкнувший нож. — По…
Она только сообразила, что сразу ее не зарежут. У мужика был взгляд маньяка, не грабителя. Совершенно бессмысленные, пустые глаза. Она забилась в его руках, больше повинуясь инстинкту, чем желанию вырваться. Забарахталась, словно рыба, пытающая сорваться с крючка, шлепнуться в воду и глотнуть хоть немного спасительной влаги. Каким-то чудом ей удалось на минуту вырваться, и Мила попыталась убежать, лягнув мужика ногой в
Конечно, он бы ее быстро догнал. И быть бы ей мертвой по-настоящему, если б вдалеке не появились люди. Несколько человек, которых непонятно каким ветром занесло на кладбище в это позднее время.
— Помогите! — уже громче крикнула Мила.
Люди ее не услышали, но мужик вдруг внезапно исчез. Растворился среди памятников и могильных оград так же неслышно, как появился. А она бежала до тех пор, пока не оказалась у самых ворот. И только потом запоздало подумала: «А ведь в сумочке был пистолет».
Ее трясло еще полчаса, да и ноги подгибались. Мила стояла на шоссе и не могла заставить себя проголосовать. «Лучше уж рейсовый автобус», — подумала она. И, уже бредя на остановку, принялась себя ругать: «Дура! Он бросился на тебя, потому что ты испугалась. Почувствовал твой страх. И прирезал бы, как пить дать, а ты бы даже и не пикнула. И не вспомнила бы, что в сумочке лежит пистолет. Но почему? А потому что жизнь тебе теперь дорога. Все из-за Глебушки, будь он неладен!»
Она понимала, что в таком состоянии ни на что больше не способна. Даже элементарно себя защитить. Теперь ей совсем не хотелось бессмысленно рисковать. И врать надоело. Очень надоело врать. Она сама и не поняла, как решилась все ему рассказать. Конечно, до того места, где надо было признаться в трех квартирных кражах. Об этом незачем. А про Тимку Глебушка слушал очень внимательно.
— И он так сделал?!
— Ему мои деньги были нужны. Фирма, квартира, машина.
— Я его убью! — решительно заявил этот парень с детскими глазами.
— Не надо никого убивать. Только скажи: ты-то мне не врешь?
— Милка! Если бы у меня что-то было… ну, я про деньги. Если бы я… Словом, клянусь всем самым-самым, что я всю жизнь хочу прожить только с тобой. Все равно, в бедности или в богатстве, и все равно где.
— Ох, Глебушка! До чего ж ты милый!
— А твой муж подлец. Слушай, — вдруг спохватился он, — а как же ты выйдешь за меня замуж, если вы не можете развестись?
— У меня паспорт все равно на другую фамилию. Я его купила. А насчет развода…
Вдруг ей в голову пришла неожиданная мысль:
— Глебушка, я не хочу ему мешать. Пусть живет с кем хочет. Я просто хочу честно произвести раздел имущества.
— Как это?
— А так. У тебя есть машина, у меня есть ключи от квартиры. Он же поедет к своей Маринке когда-нибудь на дачу. Пора и с родителями знакомиться. А мы тем временем вывезем из квартиры некоторые вещи.
— Погоди. Какие вещи?
— Мои.
— Но это же…
— Что, не имею права? Да его там только носки с рубашками! Я даже мебель не собираюсь у него забирать. Кое-что из бытовой техники, телевизор, свои вещи, деньги.
Он задумался.
— Погоди, Мила, здесь что-то не так.
— Ага! Значит, убить — так?
— Но это же нечестно!
— Убить честно, а взять свое нечестно? Я, выходит, должна его не только простить, а еще и свадебный подарок сделать? Оставить ему все? А не жирно ли будет?