Шутка

Туманова Ольга

Володя жил в мире, Кате совершенно незнакомом: химия, тренировки, походы на байдарках, охота на медведей — потрясающе, просто ожившие страницы какого-нибудь классика, пусть даже Джек Лондона. И, хотя ничего в письме Володи, кроме чуть бравадного упоминания о возможности подобной охоты не было, воображение Кати молниеносно все восполнило: и лес, эдакая глухомань, бурелом, густая зелень, и солнце высоко над головой, и его искристые лучи падают сквозь плотную листву узкими полосками на темную землю, и группа невероятных, что называется, настоящих мужчин идет по непроходимой чаще навстречу опасности, и он, Володя, мерно ступает в огромных болотных сапогах, и — медведь.

И тут же Катю изумляло и умиляло, как буквально, как правильно Володя все понимает, и отвечает, без подтрунивания, хотя бы и самого легкого, без низвержения авторитетов,

правил, понятий. С той же химией. Что могла написать она про его химию, у нее и в мыслях не было его обижать, просто скучна ей та наука; еще неорганическая, с опытами, была в школе интересна, а уже когда пошла голая теория… Но — право же! — не так она, Катя, глупа, чтобы почитать, да еще утверждать вслух, что все, что ей не нравится или неинтересно — плохо и ненужно. Ей и медицина, скажем, неинтересна, а с ангиной еще как доктора ждет и вовсе не считает его бесполезным созданием. Или, скажем, портниха. Или парикмахер. Занять их место под солнцем Кате не хочется, но она их ценит и даже очень; во всяком случае уж ту портниху, что шьет маме, а иногда и ей — еще как ценит.

Она вспомнила! Она случайно услышала, как аспирант с соседнего факультета сказал аспиранту с Катиного факультета, что поставит бутылку коньяку, если тот представит его Кате, а аспирант их факультета ответил аспиранту соседнего про нее, про Катю, мол, "бутылку?! ставь ящик коньяку, познакомлю. В наш век химии девушка, в которой нет ничего синтетического".

Кате и лестно было, и психанула она чуть — что это еще за предложение за ее спиной. Она подошла и сказала с эдаким непонимающим видом: "Клевета. У меня колготки синтетические", а он так томно и многозначительно: "Я совсем не о том". Обернулся, и так, словно Кати не было рядом вовсе, сообщил тому, второму: "Ты знаешь, что за пирожки у нас продают в вестибюле, смотреть не хочется. Но она так ест этот пирожок, что я иду вниз и покупаю".

Катя хмыкнула сердито на этих умников; аспирант, тот что свой, был один из тех, кто иногда звонил ей и часами читал стихи из только что купленного им сборника, или сообщал, что "наткнулся" в библиотеке на нечто интересно-грандиозное, или зачитывал ей свой реферат. В жизни, то есть в быту, то есть визуально, они и не общались никогда, она с ним едва здоровалась: Кате было некогда, перемены так коротки, а подруг много, друзей предостаточно, и столько новостей, которые надо им сообщить и самой услышать, да и "вещественный" аспирант был Кате вовсе не интересен, он был какой-то… серенький, но по телефону она любила с ним болтать, он никогда не вел пустых разговоров, как в коридорах института, а только о поэзии, и не остановишь, пока отец не выйдет из себя окончательно. Ну, позвонит он ей еще! Катя была на него сердита, ну, а заодно она в письме Володе что-то про химию написала. Наверно, несуразно написала, раз он не понял ее. Просто, если честно, слова о том, что она женщина — без химии, такой образ, она его ни у кого не встречала, ей понравился.

Письма Володи столь нравились Кате, что даже его, "как всегда не повезло" не вызвало обычного в таких случаях раздражения, как некая спекуляция. Все меркло перед охотой на медведя, и, хотя Володя еще только как бы раздумывал, идти ли ему, но сама мысль о возможности подобного, что он, при желании… Все это было из иной жизни, в которой не было нудного произнесения малопонятных фраз среди чада окурков и винных паров, из жизни, где мужчины дышат полной грудью и заняты настоящим мужским делом, свершают настоящие мужские поступки и обладают истинными мужскими достоинствами, настоящим мужским характером. Конечно, Катя высоко ценила "интеллектуалов", любила и застолья с томительным пением под перебор гитарных струн, и цитаты из хороших книг, особенно когда их приводили к месту и точно, и аромат свежезаваренного кофе, и все же, все же, все же… Это были друзья. А Он — он должен оказаться каким-то совсем иным, не похожим ни на кого из ее знакомых, заниматься конкретным, необходимым людям делом и жить по иным законам, не по тем, по которым жила она и ее приятели. Он не мог быть один из них. Он — единственный.

Глава третья. Зима

День был чудесный. После слякоти, мороси, грязных мостовых — снег. Светло, чисто, нарядно, радостно. Пройдут дни, и снег покроется копотью и станет столь же уныл, как лужа, но это будет потом, а сегодня снег падал и падал, шел и шел, кружился крупными снежинками,

хлопьями, словно в театре или на карнавале. И совсем немного оставалось до Нового года, что пропитан чудесным ожиданием счастья; чудеса, правда, редко приходят, но кто же думает об этом, все ждут праздника.

И — письмо от Володи, как подарок от елки.

"Что я могу сказать про стихи, которые Вы мне написали. Мне понравился только Пушкин. Именно такими должны быть стихи. А Евтушенко — "все надо делать здорово"… — это лозунг, а не тема для поэзии.

Сейчас, в наше время, Маяковский сначала поэт своего времени, затем гений. Пушкин — сначала гений, затем гражданин, поэт. Маяковского породило время, жизнь молодой республики. Ну, а сейчас.

Да, трудно рассуждать о том, о чем имеешь не очень хорошее представление.

Катя, правильно Вы думаете, что все мужчины — подлецы. Сегодня я с Вами согласен".

Вот только что на Кате был нарядный белоснежный наряд, ей оставалось перейти дорогу, и — музыка, бал, счастье, но грязные брызги от случайной машины испортили платье, и не стало ни бала, ни праздника, ни счастья.

Нет, не отрицание Евтушенко было неприятно Кате (уже и не вспомнить, почему она в письме ссылалась на него да на Маяковского), это не тот поэт, чьи строчки для нее сокровенны. Конечно, в первый миг у Кати появилось желание броситься на защиту поруганных Володей пиитов, но она перечитала письмо и не смогла не согласиться: стих, действительно, звучал фрагментом окон роста, что (конечно же!) когда-то были необходимы стране, но… была ли то поэзия? Открытие подобное озадачило Катю: она никогда не смотрела на поэзию трезво, как бы со стороны, она плыла в ней, и видела не море, не волну, не пену на поверхности, не барашки при подходе к берегу, видела одну сплошную водную стихию. Стихию и мощную, и нежную, и… И Катю (в который раз!) поразило, что краткой, простой, своей собственной фразой, без цитат из философов и литературоведов, Володя сумел показать ей нечто совершенно для нее привычное в совершенно непривычном для нее свете. Катя снова прочитала стихотворную строчку, и снова не услышала ни музыки стиха, ни песни души — лозунг, его можно повесить над любой проходной любого предприятия и даже для убедительности в каждом случае наполнить конкретикой, заменив "всё" сапогами, хлебом, кирпичами. "Кирпич надо делать здорово!" на кирпичном заводе. А как же. Чтобы он не искрошился вмиг. "Кирпич надо класть здорово" — это уже на стройке, чтобы кирпич не рухнул прохожим на голову. Нет, тут Катя спорить не могла, Володина правота была очевидна, и невероятно было, как же она, Катя, со своей хваленой поэтичностью, со своей музыкальностью ничего не услыхала, не увидела. Но те летние ночи, когда у памятника Маяковскому Евтушенко и другие поэты читали стихи, и Катя чувствовала себя несчастной, обездоленной оттого, что к ночи она непременно должна быть дома, а у памятника только с ночной темнотой жизнь и начиналась… Володя как бы вычеркивал из жизни Кати обездоленность, и вместо облегчения и радости Катя ощутила обиду.

Ну, а то, что Маяковский — поэт своего времени — была просто ее, Катина мысль, но только с иной, противоположной знаковой оценкой. Катя считала это достижением, вершиной предназначения поэта, его служением и согражданам, и Отечеству, и Идеалу. А у Володи все как-то между прочим становилось с ног на голову (или с головы на ноги — это кто как видит) — и согласиться нельзя, и опровергнуть нельзя.

Но не пошатнувшийся пьедестал признанных поэтов поверг Катю в грусть — за коротеньким абзацем письма стояла другая жизнь Володи, и в той жизни была девушка, из-за которой все мужчины стали подлецами.

А почему он согласен с ней, с Катей? Неужели ее игривую болтовню об аспиранте, недовольство его поведением Володя воспринял как революционную классовую ненависть ко всему мужскому полу?

Никто и никогда не видел в письмах Кати такого грандиозного подтекста, какой каждый раз открывался Володе.

Но что стало с девушкой? Ее прельстили? Обольстили? Завлекли? "Увели" у Володи и бросили? Кто? Его друг? однокурсник? неведомый соперник? признанный красавец курса? Эта кукла (ну, конечно же, кукла, безмозглая: полетела за внешностью, за фантиком, не утруждая себя заглянуть вовнутрь: конфета ли там шоколадная или дешевая карамелька), чем она прельстилась? Фразой, оброненной небрежно? громкой цитатой? свободой жестов? наглостью взора? Ясно, не глубиной мозгов и сердца, раз Володя именует ее избранника подлецом.