Шутка
Шрифт:
Чем дальше Катя читала письмо, тем более растерянность, что должна была, как ей казалось, исчезнуть при первых строках, становилась все глубже, и, как всегда, одна часть Кати (трудно сказать какая, большая? меньшая?) внимательно читала, старательно вникая в смысл прочитанного и осмысливая его, другая же часть Кати думала о чем-то вовсе не связанном с получаемой информацией: о погоде, о знакомом столетней давности, которого не видала несколько лет, и не вспоминала о нем столько же, о зимних сапогах, что приглядела себе на базаре, о том, будет ли сегодня у отца как раз то настроение, когда надо за ужином как бы вскользь заговорить о сапогах. Третья часть Кати вообще не думала, а чувствовала, ощущала, испытывала эмоции, что тоже не всегда были связаны с текстом (например, Катя могла читать книгу и смеяться,
Была еще бездна всевозможных частичек, но менее существенных.
И сейчас Катя читала и получала удовольствие, ей нравился стиль письма, не похожий ни на один стиль ее знакомых: не болтовня, пусть и о вещах для корреспондента важных, но легкая, бегущая, а неспешный, основательный, спокойный стиль, нравилась рассудительность автора, претензия на мысль, а не просто так… И в то же время его, стиля, абсолютная простота, лишенная и вычурности, и красивости. И то, что в письме не было ни помарок, ни грубых грамматических ошибок, знаки препинания и те все были аккуратно расставлены по местам. И тем невероятнее было то, что она напрочь забыла о существовании парня, который, пусть не как кавалер, но как приятель и собеседник не мог быть ей неинтересен. Но вместо ясности с каждой новой строчкой все больше была уверенность в том, что она никогда не видела этот мелкий, такой аккуратный и в то же время такой корежистый почерк, и четкий, и спокойный, обстоятельный, самодостаточный, если позволительно так думать о почерке, что она никогда не слышала этот тон письма, лишенный как бы обязательной для всех ее знакомых самоиронии и иронии над всеми и вся, насмешки, насмешливости, эдакой легкости подачи самых глубоких, сокровенных мыслей, что она не знает, от кого письмо, она не знает его, она никогда его не видала, и, более того, никогда ни от кого о нем не слыхала.
"Другая причина задержки моего ответа та, что увлекаюсь я только химией и спортом, а чтобы ответ на Ваше письмо не был похож на детский лепет, надо хоть немного уметь излагать свои мысли на бумаге. Вы, наверное, успели заметить, что это у меня почти не получается".
Такая лесть, не напыщенная, не уродливая, а комплимент, произнесенный так спокойно, так просто, без суеты и угодничества — и она могла забыть или вовсе не заметить такого парня? Нелепо, неумно с ее стороны было отбросить такого собеседника.
Катя лихорадочно перелистала в памяти картины, картинки, эскизы бесчисленных летних знакомств, что пожухли, как листва, с первыми же признаками зимы. Кто же, кто?
Однако! О каком — ее! — письме говорит он?!
"Катя, если Вам не трудно, напишите, пожалуйста, утвердили ли наши документы. Но не подумайте, что я написал только из-за этого. Очень интересно познакомиться с девушкой, которая…"
Катя охнула и села на полочку для обуви. (Она так была заинтригована письмом, что даже не дошла до своей комнаты, так и остановилась, читая, в коридоре.) Катя тут же вспомнила солнечный день, жару и скучную кипу бумаг. И она пишет письмо. О чем же она могла ему написать? Она не помнила ни строчки. Обычная игра словами, цитаты стихов, как обязательное дополнение к каждой высказанной мысли, не слишком колкие колкости, легкая насмешка — но… о чем?
Катя письма писала легко, беззаботно, слова едва успевали на бумагу за игривым полетом мысли и фантазии, и фразы к концу строки торопливо убегали вверх, словно желая настигнуть упорхнувшую мысль.
Какие ровные у него строчки! Или он пользуется трафаретом?
Да, тогда они пару дней помнили о своей шутке, что-то даже острили по поводу своего письма, но через несколько дней забыли о нем совершенно. Катя забыла не только про те документы, но и о том, когда должны состояться игры как давно то было, еще летом, а уже зима на пороге,
Утром Катя с некоторым сожалением взяла письмо на работу. Ей не хотелось насмехаться над этим парнем: в его письме, таком, в общем-то, незамысловатом, без цитат из классиков, без афоризмов, без мыслей великих, без ссылок на философов (чьи книги не читали, лишь фамилии знали понаслышке да по упоминаниям в популярной литературе), без экивоков, или попросту, как подумала Катя, без выпендривания, в письме, где все строки были пусть не слишком изящные и искусные, но свои, и в них была (или Катя сочла, что была) та самая надежность и прочность, о которой говорила комсорг Володиной группы (то, что добрые простые слова на месте казенных фраз красят не Володю, а девочку комсорга, Кате тоже не пришло в голову). Автор письма заинтересовал Катю, она была приятно удивлена столь необычным знакомством и не хотела продолжать шутку, но знакомство было плодом совместной деятельности, и Катя не могла себе его присвоить. Но твердо решила отстоять и право Володи на самобытность, и его достоинство и не допустить насмешки над не слишком гладкими фразами.
Но девочки ответили рассеянно, вернее рассеянно удивились, что надо же, ответил, вернее Лиза сказала нечто среднее между "да" и "мда", Лена не отреагировала вовсе, то есть, девочки как бы отмахнулись от того, давно всеми забытого эпизода, и от реального живого парня, что стоял за давней бумагой, и заговорили о своем (новостей за воскресенье у всех накопилась масса): кто где был, кто с кем встречался, как да что… И Катя сочла себя вправе не читать им письмо Володи. И написать Володе ответ свой, личный, никому о том не говоря.
Ответ писался столь легко, что Катя удивилась немного. Конечно, быстрое ее перо всегда стремительно бежало по бумаге, но так было, когда Катя писала подружкам, с кем хотелось поболтать обо всем, что занимало Катю в тот миг, а занимало ее всегда очень многое; однако когда Кате приходилось отвечать на письмо человека мало знакомого или ей неинтересного, какого-нибудь поклонника, что досаждал Кате открытками и цветами, но нравился родителям, Катя всякий раз поражалась, что легкое, как дыхание, письмо становится тягостной необходимостью и надо подолгу сидеть над листком, пытаясь найти в голове десяток фраз. Но этому парню, которого Катя и не видела никогда, она писала и писала — каждое суждение, мелькнув в голове, щелкало, как ракета, и из него вырывался огромный сноп разноцветных мыслей, и конца фейерверку не было. И все казалось важным, обо всем следовало непременно поведать новому собеседнику: о декабре без снега, с холодным ветром и нудным дождем, о стихах Северянина, о том, что курс лекций "Введение в языкознание" ей неинтересен и далек от ее представлений о языке, о своем отношении, вернее, об отсутствии отношений со спортом и о школьных трудностях с химией…
Отправила письмо, толщиной с ученическую тетрадь, в незнакомый город и стала с интересом ждать ответ. Но ответа не было и через три дня, и через неделю. И только когда Катя сначала немного обиделась, затем немного удивилась, а потом стала забывать о новом знакомом, письмо пришло: несколько листочков в клетку, исписанных мелким, очень мелким почерком.
"Простите, Катя, что опять так долго молчал. Я никогда не получал письма и еще не привык отвечать на них.
Пожалуйста, не очень беспокойтесь о моих документах. Даже неудобно как-то — первое письмо, и сразу просьба.
Следую Вашему совету. Беру ручку, ни о чем не думаю, пишу, словно говорю. В окно видно грязную улицу и деревья. За окном со скрежетом, напоминающем о зубном кабинете, ходят трамваи и машины. Я живу на втором этаже, все слышно.
А знаете, Катя, почему у меня такое настроение? Через полторы недели мне предстоит сдавать государственный экзамен по английскому языку, а я совсем не знаю грамматику. Правда, говорят, студент может за ночь китайский язык выучить.
"Мужская половина — порядочные мерзавцы", — так говорят почти все девушки, я думаю, для того, чтобы подготовить себя к возможному разочарованию, например, при знакомстве с новым человеком. Я не берусь переубеждать Вас. Вы еще встретитесь — жизнь длинная — с такими, которых Вы не будете считать мерзавцами".