Шутка

Туманова Ольга

Катя улыбалась: что же такое наболтала она ему в письме (она никогда не помнила содержания своих писем), если он ее утешает?

"Я Вас немного поругаю за пессимизм. Сам встречал только одну девушку, которую мог бы назвать хорошей, и это было давно. Но я не считаю, что все женщины нехорошие. И вообще, считать половину человечества мерзавцами, значит в какой-то степени ставить себя выше — только подумайте! — выше целой половины".

Незатейливые фразы рождали нетерпение сесть за стол и писать ответ, забыв, что оппонент так долго не отвечал. Тон письма, такой спокойный, умиротворенный, абсолютно не расположенный к схватке, будил массу эмоций более сильных, чем часовые интеллектуальные говорильни по телефону. Катю поражал стиль письма, не свойственный никому из ее знакомых и приятелей, да — что уж там — ей самой несвойственный, манера говорить, выражать свои мысли своими словами, без ссылок на великих. В письме Володи не было любования собой, эдакого посматривания на себя со стороны, какой я, мол, интересный, сложный, неординарный, с обширными (но более чем поверхностными) познаниями. Человек говорил то,

что хотел сказать, и совершенно не был озабочен тем, как сказать поэффектнее. Ему, похоже, и дела не было, как оценят его суждения. Он просто говорил, и если при этом думал, так о содержании беседы, а не о ее словесном обрамлении. В нем была простота — не примитивность, нет! простота — та самая простота, что стоит очень дорого. Катя тут же уверилась, что в своем любимом деле — химии — Володя плавает свободно, как она в словесности. И он мог позволить себе быть простым, быть самим собой, не стремясь во что бы то ни стало выглядеть интересным и значительным, вернее, казаться таковым в глазах собеседника, да и просто любого случайного встречного, потому что он по сути своей был и значителен, и интересен. И свобода Володи от необходимости держать марку была необычна и притягательна.

Во-вторых, в письме не было желания во что бы то ни стало понравиться Кате, бесконечных реверансов в ее сторону, всех этих "ах, ну, только ты" и прочая, и, тем не менее, Катя отчетливо, можно сказать, из ничего чувствовала, что заинтересовала незнакомца, и те комплименты, что Володя делал ей в письмах, были как бы и не комплименты вовсе, а бесстрастная оценка ее достоинств, и потому звучали слаще самых сладких похвал.

Ко всему прочему, он не понимал ее совершенно. Ну, как можно столь неверно интерпретировать ее, подробно и аргументировано изложенные мысли?

И каждый прочитанный абзац рождал желание немедленно сесть за стол и писать Володе, писать, писать, развивая и углубляя свои мысли.

Скажем, разъяснить ее суждения о мужчинах.

Мужчины — они… странные, непонятные. Они все всегда не поняты и не оцененны. И всеми: и любимыми, и начальниками. Только одни мужчины открыты, а другие… Они двойные. Одну их половину видят все: похмельное лицо, прокуренный голос, плоские шуточки. Пустые вечера, похождения, не страстные любовные — пошлые и примитивные. Это открыто любому, как любому открыта прихожая квартиры, и обшарпанная, с мусором в углах, с грязной поношенной обувью, раскиданной по полу, и добротная, с новыми обоями, с дорогой импортной вешалкой-шкафом, с замысловатым бра и зеркалом в оправе под старинную бронзу. Любой, кто позвонит в дверь, даже если ему не позволят переступить через порог, прихожую увидит. Но есть в той же квартире спальня, куда не любят пускать и близких знакомых — и тут, у одного она грязная, с несвежими простынями и затхлым запахом, у другого — в цветах, свежести, уюте. И здесь хозяин сбрасывает свои одежки, потрепанные или модные. И позу принимает ту, что ему удобна. И… И таким его мало кто знает.

Кате казалось, что мужчины — лучшие представители данной особи — в глубине своей, в своем тайнике все как один мечтают о служении Отечеству и спасении человечества от всевозможных катаклизмов. Она не могла смириться с тем, что мужчина, не только в прихожей для посторонних, но и в истинной своей натуре может мечтать о прибавке к зарплате, о новой квартире и импортных туфлях, что главное его желание — утаить от жены хоть скудную толику заработанных денег да найти время и возможность пообщаться с чужой симпатичной юбкой. Но невозможно под легкой тенниской в лучах яркого солнца не увидеть то, что зимой скрыто шубой и фуфайкой, и всякий раз в новом своем герое, что вчера еще был занят исключительно проблемами человечества, Катя однажды видела меркантильные — как она считала — интересы, и образ мерк. Поняв, что очередного ее приятеля волнуют цели отнюдь не великие, Катя всякий раз чувствовала себя жестоко обманутой, оскорбленной, обиженной на весь мир, и становилась более чем холодна со вчерашним кавалером, что, не понимая и предпочитая принимать за минутный каприз избалованной девушки ее охлаждение, продолжал восторженно глазеть на нее при встречах. А Кате становилось грустно необычайно. Ненадолго, правда. Ну, сколько у нее знакомых? И как много незнакомых, среди которых, до поры до времени, скрыт от нее тот, единственный, что только один ей и нужен.

И вдруг — парень, чьи положительные качества никуда под спуд не спрятаны, все налицо, как бы сама его сущность, о которой знают все, кто по жизни с ним соприкасается. Доброта, не прикрытая иронией. Такт, не спрятанный под сарказмом. Душевность, которой он не стесняется.

Новый знакомый был необычайно интересен Кате, и каждое новое его письмо, в сущности, достаточно простенькое, рождало в ее головке бездну представлений о нем; Катя домысливала все, что Володя не сказал, все, что он думал, все, что он делал, и все это было необычно и хорошо уже тем, что не похоже на других, то есть на нее и ее знакомых.

Странно, но внешний облик Володи не мелькал перед глазами Кати, она не представляла его никак, ни блондином, ни брюнетом, ей были интересны его мысли. И Душа, в которую она уверовала тут же, поверив строчкам незнакомой девушки.

Тем невозможнее было, чтобы Володя понимал ее превратно.

В тот вечер, несмотря на все уговоры бабушки, Катя не отозвалась ни на один телефонный звонок, даже когда позвонил любитель литературных бесед, и даже на звонки подруг не отозвалась, в тот вечер она не переписывала в тетради строки стихов, найденные накануне в Ленинке и прочитанные кем-то в перерыве между лекциями. Катя писала письмо, если можно назвать письмом десятки исписанных листов, писала о тайных своих мыслях и надеждах, об идеалах, о себе и о своем понимании жизни. Она писала так

откровенно, как думала сама с собой наедине, она хотела, чтобы незримый собеседник увидел ее истинное я, ее душу, ее суть, которую она, когда более когда менее успешно, но всегда прятала под насмешливостью. Но язвительностью и насмешкой, кто яркой, кто легкой, окружали себя все ее приятели, а этот парень — не пыжился, как павлин, не забирал внимание окружающих на свой шикарный хвост, не распускал вокруг себя мыльные пузыри, столь красивые в лучах солнца, случайный отблеск чужого горения. И не спорил исключительно лишь для того, чтобы заинтриговать, заинтересовать своим несогласием. Он не старался и угодить. Он просто был сам собой, похоже, и не заботясь, какое он производит при этом впечатление, и это было потрясающе. К тому же Катя все время помнила, что Володя — добрый и чуткий, и отзывчивый, то есть тот, перед которым можно откровенничать, не опасаясь язвительной насмешки. Ну, и, конечно, Катя сразу решила, что Володя умен. То есть наличие у Володи недюжинного ума было как данность, как заданное условие. А значит он может понять все, надо только найти слова и точно выразить свои мысли. Ему можно поведать все свои планы, все свои сомнения, раздумья, посетовать даже на собственные противоречия и не слишком благовидные поступки и помыслы.

Катя ясно видела глаза Володи: умные, добрые, внимательные, и, глядя в эти глаза, писала.

Если бы Катю спросили, какого цвета глаза Володи, какой формы, она не сумела бы ответить на этот вопрос, и, тем не менее, она видела его глаза.

Всякий раз Кате казалось, что поток ее мыслей вызовет у Володи ответное желание бежать к столу и исповедоваться. Но дни шли, мысли, что крутились вокруг отправленного письма, стихали, улетали прочь, внимание поворачивалось к однокурсникам, знакомым, тем, кто был рядом. Образ Володи — благо он был призрачен (пожалуй, Катя могла сравнить его с фреской в почти разрушенной часовне, когда стоишь в груде мусора, смотришь на стену, видишь силуэт и понимаешь, что там — благообразный старец, хотя, если разобраться, на стене лишь грязь с остатками былой краски), образ Володи скрывался за слоями: сначала за мыслями, что продолжали витать в голове Кати после того, как письмо Володе было отправлено, затем за удивлением и обидой, что так долго нет ответа, но когда Катя уже не помнила, о чем написала Володе, и интересы ее уже обитали в другой сфере, и она была переполнена французской поэзией или русской мемуаристикой — тут, как всегда нежданно и неожиданно, приходил конверт с листочками, исписанными знакомым уже, особым почерком, и обида исчезает, и мгновенно рождается интерес: что же там, в том конверте, на тех листках; и письмо всякий раз оказывалось как нельзя более кстати, вовремя: столько всяких изменений произошло в мире Кати, столько появилось новых увлечений, мыслей, догадок, рассуждений, впечатлений, что она тут же бросалась писать ответ, чтобы излить на бумаге все, что теперь интересовало, тревожило, будоражило ее, и, высказывая свои новые мысли, новые суждения, она как бы сама в них разбиралась, и то, что тревожило ее своей неопределенностью, к концу письма становилось ясным, стройным и единственно возможным, словно, сообщая свои мысли Володе, Катя, чтобы Володе было понятнее, наводила в своих мыслях порядок, раскладывала по каталогу, расставляла по нужным ячейкам, а попутно анализировала, отбрасывала устаревшее, неинтересное, утверждала нечто вновь (иногда в процессе письма) созданное. И всякий раз, читая его письмо, поражалась: если она металась, искала, ошибалась, воспламенялась и разочаровывалась — он, казалось, был все тот же, сделанный однажды и навсегда, эдакий прочно слепленный монолит, не подверженный ветрам и веяниям.

Его письма всегда были в спокойной манере, без ерничанья, с чуть заметной улыбкой старшего над проказами и эмоциональностью младшего, но без умничанья, без всемирных обид и глобальных разочарований — Володя жил в каком-то прочном мире, где ничего не только не рушилось, но и не менялось вовсе, где время как бы текло по каким-то иным законам, обходя тугой плавной волной бытие, лишь задевая его, но ничего в нем не сокрушая, не меняя.

"Сначала прошу меня извинить и объясняю, почему долго не писал. У нас сейчас есть еще тренировки в зале, где, мы, в основном, играем в баскетбол. Но у нас, гребцов, это нечто среднее между регби и настоящим баскетболом. Мне, как всегда, не повезло — повредил руку, да так, что несколько дней не мог даже писать. А сейчас накопились в институте мелкие долги. Приходится, в основном, писать — оформлять всякие практические занятия, задания и т. д.

Летом наши ребята собираются в поход на Алтай, охотиться на медведей. Как по-Вашему, стоит ли составить им компанию? Вдруг привезешь домой медвежью шкуру, все лопнут от зависти. Только бы свою там не оставить.

Книги люблю, но только не поэзию. Так что, если Вам не лень, попробуйте, научите меня ее понимать. Хотя бы понимать. Может, потому не люблю, что не знаю.

Не обижусь на Вас из-за органической химии, хотя это моя будущая специальность, и я ее очень люблю. Вы же ее просто не знаете.

Но ведь правильно, в мире есть уйма интересных вещей, кроме органической химии и даже кроме поэзии".

Катя читала, и улыбка уже не сходила с ее лица. Володя оказался очень сообразительным учеником и в точности исполнял ее совет, как, не мучаясь в поисках нужных слов, писать письма. Катя ясно видела, как Володя держит перед собой исписанные ею листы и, уже не волнуясь о плавности перехода одной мысли в другую, одного словесного пассажа в другой, перечитывает ее письмо и отвечает как по пунктам абзацем на абзац. Конечно, в письме Кати абзацы были необычайно длинны, с обилием вводных слов, со вставными конструкциями, а ответы Володи поразительно коротки и емки, она не умела писать так кратко, только суть того, что, собственно, и хочешь сказать, это было поразительно, и нравилось ей необычайно.