Шутка
Шрифт:
За огромной новой мыслью маячила, напоминая о себе, другая, маленькая, но настырная мысль: как же могла она, Катя, оказаться такой поверхностной, как же случилось, что не она, Катя, оценила сокурсника и допустила в свой круг, а он, не замеченный ею, увидел ее интерес к поэзии, ее интеллект, и принял ее, как равную, увы, переоценив ее знания: он говорил с ней, уверенный, что она плывет в море поэзии с ним наравне и лишь его оригинальные суждения о хорошо известных ей поэтах ей внове и интересны. И чувство уязвленности, и даже стыда, и досады…
Мысли Кати были столь далеки от дома, где все было как всегда, чисто, тихо, вкусно, что слова мамы "тебе письмо" не вызвали обычной радости, впрочем, весьма необоснованной:
Катя долго рассматривала конверт: и почерк незнаком, и обратный адрес. В том городе у Кати не было ни друзей, ни знакомых; она туманно представляла, где он находится, этот город. По карте — ниже и правей, а что там? как там?
Катя все смотрела на конверт: как же так, что она не помнит кого-то из своих добрых знакомых, но мелкие, квадратненькие, тщательно выписанные буковки она видела впервые; у всех знакомых Кати почерк как у нее, разные все они были схожи какой-то распахнутостью, вольностью, а этот такой… скованный.
Катя все смотрела на конверт: это нелепость, ошибка, но квадратненькими буковками был четко выписан ее адрес, ее фамилия, ее имя.
Все так же в недоумении, Катя открыла, наконец-то, конверт, достала листик, исписанный черными буковками, не читая, перевернула письмо, но и аккуратненькая подпись "Володя" не сказала ей ничего. С тем же чувством недоумения Катя начала читать и читала, по-прежнему не понимая, кто же пишет ей.
"Извините, что задержал ответ, но раньше написать не мог по многим причинам. Главная — "а ведь я совсем не тот, кого она ищет".
У Кати, можно сказать, глаза полезли на лоб: она? ищет? кого?!
Хотя… Может быть… нет, не ищет, но ждет. Но кто об этом может знать? А уж кого она ждет, она и сама не знает. Но знает, он объявится, когда ему будет положено, ведь все живут, не зная друг о друге, вот мама с папой, но приходит нужный день, и они встречаются. Так что… (Но что бы он, тот, кого она должна встретить, делал в… — и Катя вновь глянула на конверт с названием чуждого ей города.) Правда, мама говорит, что она, Катя, ждет принца. Папа ничего не говорит. А бабушка — та сердится, что, между прочим, очень странно: у всех подруг родители сердятся от звонков, оттого, что подруги болтают с парнями по телефону, а у нее, у Кати, сердятся, особенно бабушка, оттого, что она болтать не хочет. Катя морщится от звонков, что отрывают ее от книги, и кричит: "Если кто-то из парней (ну, с подругами она так поступать просто не может), скажи, что меня нет дома".
А бабушка: "Да ты хоть узнай сначала, кто говорит!"
— Ну, какая разница?! Нет меня!
А бабушка качает головой:
— Довыбираешься! Привыкла, что их вокруг тебя полно. А проснешься однажды и увидишь, что рядом — никого. Вот тогда вспомнишь, как швырялась ими, да поздно будет.
Кате такие разговоры обидны чрезвычайно. Кем это она швыряется? Кого это вокруг нее полно? Знакомых? Ну, если им сейчас скучно и охота поболтать, почему она должна гробить весь день на говорильню? Никем она не швыряется. Сами они все появляются откуда-то, сами узнают телефон, сами звонят, им заняться нечем — значит и ей тоже? А говорить с ними не о чем. Есть, правда, несколько ребят, те могут и по телефону рассуждать о поэзии, о новых сборниках, о какой-нибудь встрече, скажем в Политехническом, стихи читать вот с ними литературные телефонные диспуты и обмен мнением на фоне
Как раз в момент телефонного общения отцу непременно требуется позвонить. Ладно еще, если из дома. Можно перед собеседником извиниться, попросить перезвонить. А то из метро. Прежде чем выйти из вестибюля и сесть в автобус, отец звонит домой и сообщает, что он купил сосиски. А телефон занят и занят. И отец приезжает домой больной от бешенства, что сообщение о купленных им сосисках не появилось дома прежде него. Не зная, в чем дело, а только увидев лицо отца, можно подумать, что в доме произошла катастрофа, трагедия — всей семьи, или в общечеловеческих масштабах даже. Катя как-то пыталась ему объяснить, что обед, между прочим, все равно готов с утра, и никто бефстроганов в кусок говядины назад не превратит оттого, что он купил сосиски, но отец в такие моменты слышит только себя и его монолог с бесчисленными речевыми вариациями и тональностями одной-единственной фразы "Я хотел позвонить домой, сказать, что я купил сосиски, но телефон был занят" мог бы вызвать зависть лучшего греческого хора. И рефрен — тоже во всевозможном разнообразии — "О чем можно столько говорить по телефону?!"
А они даже и не говорят в привычном смысле этого слова, они просто читают друг другу стихи. Вот и сегодня звонил знакомый аспирант и читал, постанывая:
В улыбке дней блистает небосвод, словно шальная голубая роза в дразнящих и смеющихся зубах. Лишь дважды в год, лишь в редкие мгновенья моей судьбы или судьбы небес, ликующая голубая роза блестит в окне облачного пробужденья, когда свободна утренняя мысль, как ветряная мельница канкукул, и мчит, забыв вчерашний день, не собираясь с чем-нибудь считаться.Катя даже и не очень понимает, о чем собственно речь в том стихотворении, да она и не задумалась о смысле строк, но упивалась их музыкой, неопределенной, неясной, со сквозной светлой тоской, с огромным прозрачным пространством.
"А ведь я совсем не тот, кого она себе ищет", — перечитала Катя фразу, медленно, вдумчиво, пытаясь представить, кто же мог написать ей подобный словесный и философский и какой-то там еще шедевр, словно за первым слоем ей должен был открыться другой, более скрытый, но и более глубинный, а там, кто знает, хорошо поскрести, так обнаружится и еще один и не один… Но — ничего не обнаружила. А тот, кого она ждет — его образ так неясен, словно отражен в далекой воде, и что-то плавает, но только контур и виден, и тот плывет, меняется… Эдакая смесь из всевозможных литературных героев… поэтов… Но реальный какой-то парень, возомнивший, что она в нем…
"Чтобы ответить Вам, надо быть уверенным в том, что ты обладаешь такими качествами, как чуткость, порядочность, благородство. Признайтесь, что это слишком сложно — решить самому, что же ты из себя представляешь и сможешь ли сообщить другому, совсем незнакомому человеку что-то новое, повлиять на него в лучшую сторону", — читала Катя все в том же удивлении, пытаясь вспомнить хотя бы, кто из ее корреспондентов — ребят мог обращаться к ней на "Вы".
И кто это, интересно, собрался влиять на нее в лучшую сторону? Нет, она вовсе не считает себя совершенством, она бы не прочь улучшиться, но кто ж это из ее знакомых считает, что улучшить ее может не… некто, а он, живой, конкретный?