Шхуна «Мальва»

Лебеденко Петр Васильевич

Честный, работящий, смелый, он был на редкость флегматичным человеком. В любую погоду, будь то сильнейший шторм или полный штиль, Ляшко одинаково спокойно выходил на рыбацком баркасе в море, и никто и никогда не мог бы по его лицу узнать, что он чувствует. Бывало, пробудет в море два-три дня, собьет в кровь ладони, не поймав ни одного пескаря, возвратится на берег и невозмутимо скажет: «Дрянная рыба. Не идет». И когда приводил баркас, до краев наполненный судаками и сазанами, также невозмутимо заявлял: «Идет рыба...»

Всякое про

него рассказывали. Однажды, далеко от берега, попал его баркас в шторм. Четыре дня рыбаков носила по морю буря, сорвала парус и смыла за борт бочонок с пресной водой. Рыбаков на баркасе было пятеро. Один все время сидел на руле, остальные по очереди вычерпывали воду. На третий день двое обессилели и легли на дно баркаса.

А шторм не стихал. К вечеру обледенели мачты и борта, и баркас все больше стал погружаться в воду. Надежды на спасение не было никакой. Сдался еще один, упав рядом с лежащими на дне. Не разгибая спины, Ляшко вычерпывал и вычерпывал воду, посасывая пустую трубку. Потом не выдержал и четвертый рыбак. Он уснул прямо за рулем. Ляшко заметил это уже тогда, когда баркас стал боком к волне и огромная масса воды хлынула в него. Ляшко спокойно спихнул с кормы рулевого и сел на его место... Теперь ему пришлось управлять баркасом и вычерпывать воду. Он привязал к рулю веревки, взял концы в руки и спустился на дно полузатопленного баркаса...

Какой силой обладал этот человек! Он работал четвертые сутки без отдыха, и вода, которую он выливал за борт, была окрашена кровью, стекавшей с его ладоней...

Так его и нашел спасательный катер. Василий стоял на коленях, глаза у него были закрыты, во рту торчала пустая трубка.

Его окликнули с катера. Он приподнял голову и спросил:

— Вы чего?

Лицо рыбака не выражало ни испуга, ни удивления, ни радости. Когда у него начали спрашивать, каким чудом им удалось спастись, он медленно переступил с ноги на ногу и ответил:

— Шторм был. Выплыли однако. Табачок у кого-нибудь есть?

Набив трубку, он с удовольствием затянулся и лег «на часок» отдохнуть.

Ляшко первый заметил комиссара, но тот махнул ему рукой: молчи.

— Да, как бы вы там ни говорили, — продолжал Юра, — выходит, что мы прячемся. Замаскировали «Мальву» и сидим. Сухари есть, сахар бывает. Говорят, комиссар хлопочет: деток, мол, нельзя обижать. Скоро молочко на шхуну доставлять начнут... А главное, никто тебя не подстрелит, как куропатку. Точно?

Саша и Нина молчали. Возможно, им нечего было возразить, а может быть, просто надоело спорить.

Артем Николаевич поднялся на шхуну. Поздоровавшись, он спросил у Юры:

— А ты очень сожалеешь, что тебя до сих пор не подстрелили, как куропатку?

— Я? — Юра смутился. — Честно говоря, Артем Николаевич, не очень. Еще не забыл того, что было. Но сидеть в этой норе...

Саша сказал:

— Юра прав. Сидеть противно. А что делать?

— Что делать? Пойдемте в кубрик, потолкуем.

Они

спустились в кубрик, Краев сел на койку и начал:

— Товарищи, в городе собираются организовать побег Глыбы. Как — я не знаю. Известно только, что им может понадобиться шхуна. И в определенный час она должна быть там...

*

Петра Калугина в гестапо считали за своего. Моренц подарил Калугину пистолет, неделю назад распорядился выдать ему двести марок, и вообще ни для кого не являлось секретом, что он крайне расположен к рыбаку. Больше того, среди подчиненных Моренца ходили слухи, что капитан доверяет русскому больше, чем кое-кому из гестаповцев.

Когда Петро появлялся в сером каменном здании, где был штаб Моренца, у него даже не спрашивали пропуска. Калугин проходил по коридору, садился неподалеку от кабинета Моренца и подолгу сидел молча, ожидая, что капитан может его позвать. Просидев так часа два, рыбак поднимался и уходил, предварительно выпросив у гестаповцев несколько сигарет.

Иногда Моренц действительно вызывал Калугина, усаживал его напротив себя и начинал расспрашивать о том, какая рыба водится в этом море, как ее ловят, как делают паюсную икру. Петро оживлялся, подробно отвечал на все вопросы, но о своем обещании сходить с Моренцем на рыбалку не заикался. Терпеливо ждал: Моренц сам вспомнит об этом, сам предложит выйти в море.

Однако гестаповец, казалось, совсем забыл о своем желании поймать севрюгу. Может быть, был занят, может быть, чего-то выжидал. И Калугину приходилось делать вид, что он тоже забыл об этом.

Теперь все изменилось. Калугин понимал: потеряв всякую надежду что-нибудь выжать из Ивана Глыбы, Моренц не станет долго с ним возиться и в любой момент может приказать или расстрелять его, или повесить.

Надо было торопиться. О том, что он идет на огромный риск, Петро думал, но это не пугало его. Он боялся только одного: как бы Моренц чего не учуял.

Калугин пришел в гестапо уже под вечер. Сел на свое обычное место, посидел немного, потом сказал одному из гестаповцев:

— Дело есть к господину капитану. Спроси: можно? Гестаповец ничего не понял. Тогда Калугин подошел

к двери кабинета, ткнул себя в грудь, кивнул на дверь:

— Я — туда. К господину капитану. Дело. Понимаешь, дело?..

Гестаповец догадался. Постучал к Моренцу, приоткрыл дверь, что-то ему сказал.

Через минуту рыбак сидел напротив Моренца и говорил:

— Севрюга сейчас пошла, господин капитан. Время такое, что нельзя упустить. Хорошая рыбалка должна быть, понимаете?

— Куда севруг пошла? — спросил Моренц, протягивая Петру сигарету.

— С моря к гирлам идет, — ответил Петр. — Икру метать. Икры много сейчас в севрюге, время такое. Сетки я достал, господин капитан. Баркасик тоже есть справный.

— О! — капитан с интересом взглянул на Калугина, улыбнулся. — Севруг — это гут. Поймать будем?