«Шестисотая» улика
Шрифт:
– Все складывается до обидного плохо, – в сердцах произнес он.
– Что-то не так? – спросила Савинская.
– Все, не так. Киллер угнал «Мерседес», хотя не должен был этого делать. Этот проклятый хохол, Лазаренко, не умер, как того требовалось. Его повезли в больницу. Представляешь, что будет, если он оклемается? Он же расскажет ментам, кто его посадил за руль. А вот почему у него в карманах пиджака мои документы, об этом менты догадаются сами, – посмотрел Бабенко на супругу и добавил: – Он не должен выжить. Не должен.
Савинская размышляла недолго. Открыв правую дверь,
– Выходи! Домой к Филатову доберешься сам. Возьми такси.
– Что ты задумала? – спросил Бабенко, не узнавая Аллу. Такой решительной еще ни разу не доводилось ее видеть.
– Я еду в больницу, – ответила она, едва ли не силком выталкивая его из машины. И Бабенко вдруг понял, для чего она туда едет, расчувствовался к своей красавице.
– Аллочка, ради меня ты идешь на такое, – произнес он. На что Савинская не задумываясь ответила:
– Сейчас некогда распускать сопли. Надо действовать. Не упустить время.
В больнице ей удалось уговорить врача, чтобы ее пропустили в палату, где лежал Лазаренко. Хотя врач и не хотел пускать, говоря, что в этот послеоперационный период нет такой необходимости ей находиться в палате с раненым.
Алла расплакалась.
– Поймите, он мой муж и я должна быть с ним, – прозвучало с такой откровенной заботой, что врач сдался, разрешив ей пройти.
Лазаренко лежал в палате один. Видно сюда клали самых безнадежных больных, выходить которых врачи и не надеялись сами. Но, как не странно, Лазаренко не умер. Пока еще он балансировал между жизнью и смертью, и никто не брался ручаться, что с ним произойдет в ближайшие сутки. Трудно было поверить, что человек с таким ранением может жить. Об этом ей заявил хирург, который делал операцию.
– Теперь вам надо только надеяться на Бога, – сказал хирург, не упустив добавить, что лично он сам сделал все, что мог.
Но Алла Савинская решила надеяться только на себя. Глядя в изуродованное лицо Лазаренко, пыталась заставить себя подойти и броситься ему на грудь. Так надо было сделать, чтобы врач и медсестра поверили, что это действительно ее муж. И она сделала это.
Из деликатности врач и медсестра вышли в коридор. Но тут случилось то, чего случиться было не должно. Лазаренко вдруг отрыл единственно уцелевший глаз, который не задела пуля, увидел рыдающую на своей груди Аллу и издал призывный стон. Сама Алла не сомневалась, окажись сейчас в эту минуту в палате врач или медсестра, они непременно бы заподозрили неладное, поэтому, навалившись раненому на грудь, прошептала:
– Тихо, милый. Не надо шуметь, – и впилась своими губами в его открытый рот, не давая дышать. Левой рукой, плотно зажала ноздри изуродованного носа. Почувствовала, как тело задрожало, словно Лазаренко изо всех сил пытался сбросить ее с себя. И не смог. Через минуту он успокоился и затих, даже не предпринимая попыток вздохнуть.
Алла выплюнула изо рта на пол неприятный сгусток. Проверила его пульс. Из палаты выскочила так, словно за ней гналась стая разъяренных собак.
Врач стоял, и что-то говорил медсестре.
Алла закричала:
– Скорее. Ему плохо.
Они оба бросились в палату. Алла туда не пошла.
Дверь палаты открылась, и хирург вышел в коридор, грустно с сожалением посмотрел на Аллу и сказал:
– Должен вас огорчить. Ваш муж скончался.
Алла заплакала. Хирург не мог предполагать, что это были слезы радости. Он предложил дать Алле вату с нашатырным спиртом, но она отказалась. И когда пошла по коридору, не вытерпела, достала трубку мобильника, и, набрав номер нового телефона Бабенко, тихонько сказала:
– Все. Он умер. – И не стала ждать, что ей ответит Бабенко, отключила мобильник.
Узнав, что с Лазаренко покончено, Николай Константинович Бабенко переключился на другое. Волочко допустил то, чего делать не следовало. А именно, не следовало угонять с места преступления «Мерседес». Но разыскать Волочко, он смог только через пару дней.
– Видно ребята пожалели бросить такую машину, – стал оправдываться председатель общества автомобилистов. – Да собственно, большой беды в том нету, что машину угнали. Для ментов, это будет мотивом для убийства. «Мерседес» новенький. Его владельца, то бишь вас, Николай Константинович из-за него и убили, – стал объяснять Волочко, но Бабенко остановил его.
– Дурья ты башка. Пожадничал? Позарился на мою тачку? Это должно было выглядеть, как заказное убийство. А при заказных убийствах, разве машины угоняют? – спросил бывший руководитель альянса, пожалев, что связался с идиотом. Волочко взял на себя организацию расстрела Лазаренко, и как выяснилось, с честью провалил ее.
– В общем, так, – сказал Бабенко, не забыв напомнить, что больше Волочко не следует допускать самодеятельности. – Мою машину передашь Шевчуку. Он отгонит ее, куда надо.
– Константиныч, помилуй, – взмолился председатель общества автомобилистов, – но этого никак нельзя.
– Почему нельзя? Говори, что ты там с моим «Мерсом» сотворил?
Волочко понял, что деваться некуда и признался:
– Мои ребята поработали над ним. Номера перебили, то да се.
– Ты его продал? – догадался Бабенко, готовый разорвать на куски тупицу Волочко. – Кому ты загнал мою машину?
– Своему заместителю, Домедову, – признался Волочко, чувствуя, как над его головой сгущаются грозные тучи.
– Ты не должен был его продавать никому. Понимаешь? Ни Домедову, ни кому-то другому. В крайнем случаи, если ты такой жадный, твои молодцы должны были раскидать его на запчасти.
– Константиныч, но там же все новое: мотор, ходовая, кузов, – попробовал Волочко отстоять свое мнение, но Бабенко был более убедителен.
– Идиот, ты представляешь, чем для тебя все может обернуться, если его проверят дефектоскописты. Ты уверен, что твой заместитель не проболтается, у кого он приобрел эту иномарку?