Шелковый путь
Шрифт:
Наконец избалованное дитя едет в столицу и, провалившись на первом же экзамене, вскоре возвращается домой. И тут начинается настоящее паломничество: соседи, родня, знакомые идут с утра и до вечера, выражая свое сочувствие.
«О, если ваш сын не поступил в этом году, то обязательно поступит в следующем. Лучше поздно, чем никогда!»
«Эй, не говорите мне ничего, — не желает утешаться родитель. — Вот этому скажите, сосунку безмозглому. А меня утешать нечего».
Встретит незадачливого родителя на дороге знакомый — сойдет с коня, приблизится к нему с сочувственным видом и, смущенно потупившись, начнет издалека:
«Должно быть, ваш городской друг слишком многим обещал помочь, запутался с ними и ослабил
Стоит только представить Асанали подобные разговоры, у него тяжко становится на сердце и хочется ему вскочить и убежать куда-нибудь подальше в степь. «О судьба, — умоляет он, — не дай мне уподобиться таким родителям, не выставляй мои седины на посмешище».
А когда-то никого не интересовало, если ты задумал учиться. Ты сам устремлялся к своей цели, и никто не вел тебя за руку. И пусть не было у тебя за душою и дырявой копейки, но если ты успешно сдавал экзамены, то и поступал учиться.
Теперь же, отправив сына без денег и без знакомств, Асанали чувствовал себя несчастным… С улицы вошла жена с полным ведром воды, зажгла свет и, брякая посудой, принялась за домашнюю работу. Даже по этим звукам ясно было, что на душе у жены неспокойно.
— Что же это такое! Пока ходила по дворам, разносила почту, теленок высосал все молоко, — сказала она.
Муж только мотнул головой на подушке.
— Теленка надо сдать на мясо, — решил он, — а вырученные деньги вышлем Меирбану. Пусть у мальчика будет лишняя копейка-другая…
Жена возмутилась: как, единственного теленка отдавать? А не лучше ли ему пойти пасти деревенское стадо, чем валяться целыми днями на этой койке? Ведь она-то сама пошла подрабатывать на почту…
Асанали отказался: наниматься в пастухи ниже его достоинства. Он не желает быть посмешищем всего аула.
Жена, видимо, решила добиться своего. «Ох, что это вдруг гордость тебя заела, — начала она. — Вспомни, как за все время, за все двадцать лет нашей жизни ни на копейку не увеличился наш достаток. От твоего «когда-нибудь» и «в будущем» у меня уже почернело в груди».
Учитель отбивался: «Не горячи мою кровь, она и так кипит!»
Жена продолжала: «Ты думаешь, мне самой было легко отправлять сына в город без денег? Приснился он нынче: стоит бледный, под мышкой держит большую лепешку. Я сначала подумала, что это книга, а потом гляжу — свежая лепешка». И, не зная, как объяснить сон, жена отвернулась и хлюпнула носом.
Он потихоньку улизнул из дома и выбрался на улицу. Были поздние сумерки, ветер стих. Надвигалась тёплая бархатная южная ночь… Вскоре небо опустится ближе к земле — и тысячи звезд появятся в нем. На улице уже не было ни души.
И такой просторной представала степная земля и небо над нею, столь значительным и торжественным было молчание над степью, подобной безбрежному океану, что все человеческие заботы, надежды, неудачи, усталость, время, то тяжкое, то легко ускользающее, и все неизмеримые дороги жизни, по которым следуют тысячи разных, непохожих друг на друга людей, — все говорило ему, что его существование ничем не выделяется среди сонма прочих жизней, и осознание этого поддерживало в нем волю к жизни.
Если быть строгим судьей самому себе, то надо признать, что все, чего он желал, достигал или не достигал, — все это было суетным времяпрепровождением. Жизнь получилась так себе, словно по пословице: «И телега не сломалась, и никто не умер».
Осталось их не так уж много, дней его жизни. И если оставшееся время использовать на то, чтобы, надрывая кишки, наконец разбогатеть, то на какую из многочисленных
Дети, слава аллаху, уже почти выросли. Старший сын, считай, на ногах; средний тоже начал свой самостоятельный путь… Что же делать дальше ему, отцу этих детей? Учиться науке ловкачества у коллеги-математика? Собирать барахло, обманывать простодушных земляков? Лизать пятки у начальства?
Нет уж. Пусть не получится так, как сказано в другой пословице: «Выбрав в спутники всадника, пеший рискует встретить зарю в одиночестве». Уж лучше быть с теми, с кем он всегда вместе шел по жизни. Вырастить бы щенят своих неразумных да суметь бы внушить ученикам уважение к честности и к рабочему поту. И большего, пожалуй, ему не нужно.
Он шел по степи, под темным небом, и чувствовал, как глубокий покой овладевает его сердцем, наполняет грудь силой.
А вскоре после этого вечера Асанали получил письмо величиною с ладонь. «Куке, я поступил в институт», — сообщал отцу Меирбан.
Теми же днями на белом «Москвиче» вернулся в аул коллега-математик. Он с гордостью оповестил всех: «Мой Мархабат поступил в вуз». После месячного отсутствия вид у математика был усталый.
ВЕТЕР ЛЬВИНАЯ ГРИВА
Перевод Г. Бельгера
Доморощенный табиб Патшабай имел обыкновение с пеной у рта доказывать всем встречным-поперечным, что, мол, человеку не положено умирать от хворостей. Другое дело, угодишь невзначай под машину или в огонь или утонешь, тут уж, как говорится, сам аллах ничего не поделает; а вот умирать из-за болезни, по словам аульного лекаря, глупо. В такой смерти повинен только врач, который просто-напросто неправильно лечит. Слушая, как Патшабай рьяно спорил с дипломированными врачами, уличая их в нерадивости и бестолковости, земляки простодушно посмеивались. Однако смех смехом, а доля истины, может, и была заключена в утверждениях аульного прорицателя. Во всяком случае, Омирсерик подумал об этом сегодня, когда, в жизни не болея и не имея дела с белыми халатами, вдруг приоткрыл на миг ворота в сумрачный мир, именуемый тем светом. Как это случилось?
Пришла вчера вечером срочная телеграмма от друга-историка из столицы: дескать, собираюсь на пару дней завернуть в гости. Остальное яснее ясного. Друга следует встретить по всем правилам степного гостеприимства. Ведь, как говорят в подобных случаях казахи, конь его нечасто оставляет следы в этом краю. А потом, какая честь! Не всякий день и не к каждому в ауле приезжает столичная знаменитость, о которой поговаривают, будто она не то «науку написала», не то «книгу защитила». Не беда, что не всем понятно, как это можно писать науку и тем более защищать книгу. Важна слава, молва, которой потом полгода будешь сыт без еды и питья. Сам Омирсерик живет тихо и скромно, не жалуясь ни на людей, ни на судьбу. Бредет себе потихоньку по пыльной тропинке буден и запивает черным чаем свой честно заработанный хлеб. Разговор с женой о том, как встретить почетного гостя, получился коротким. И действительно, о чем говорить, если в хозяйстве даже паршивого козленка нет? И вообще никогда не было никакой животины, кроме комолой буренки, угодившей в прошлом году под поезд. Чем украсить дастархан, если дома ни арака-шарапа [39] , ни сладостей-пряностей нет? Омирсерик вспылил: «Оу, дом это или контора?! Одного-единственного гостя встречаем, а дома ни запасов, ни припасов. У других жен всегда что-нибудь в сундуках припрятано. Копченое мясо в муке год-два лежит… Зна-а-аю! И только у нас как в заброшенном стойбище».
39
Арак — водка, шарап — вино.