Шелковый путь

Досжан Дукенбай

— Знаю, что вы давно уже успели снюхаться и облобызаться, — сказал он. — Что ж, поищу справедливости в другом месте. Найду управу на заведующего фермой, который раздарил и разменял общественный скот, выставлю на посмешище.

— Ау, Малютка, что ты говоришь, — забеспокоился директор. — Мы ведь аульчане, единоутробные, можно сказать. Давай не спеша все обсудим, оставим зависть, черные замыслы, давай объяснимся.

— А чего тут объясняться? И так все ясно, — не согласился Малютка.

— Давай забудем наши разногласия, забудем землемерную комиссию, —

заюлил Басбух. — Тогда я пострадал справедливо. Ты прав. Но зачем быть посмешищем для людей, честь-то у нас общая? Зачем делать так, чтобы злорадствовали наши враги?

Малютка даже и не посмотрел в его сторону, однако вспыхнул, как сухой камыш от огня, не сумев овладеть собой:

— Вы тут шепчетесь в прохладной комнате, сговариваетесь, а я брожу в тугае в поисках разбежавшегося скота, весь заеденный комарами, ободранный до крови колючками. Все, хватит с меня! Натерпелся! Пойду к самому Гайнекену! Сейчас же.

Малютка круто повернулся и направился к двери. Директор вскочил и, сметая на ходу стулья в кабинете, догнал Малютку, усадил его на диван, как тот ни упирался. Потом велел секретарше принести чаю. На глаза ему попался Басбух, и директор с яростью накинулся на него. Тот стал отступать к дверям, бормоча что-то невнятное в свое оправдание, и выскочил в коридор, спасая свою голову.

Малютка и директор остались одни. Секретарь внесла фарфоровый чайник, закутанный полотенцем, и стала разливать в небольшие пиалки. Малютка сделал жадный глоток и чуть не поперхнулся. В чайнике, оказывается, был коньяк. Директор услужливо подсунул ему плитку шоколада:

— Самое лучшее лекарство для твоих потрепанных нервов.

Крепкий напиток обжег горло Малютке и вихрем ударил в голову. Он отдышался и с трудом проговорил:

— Я не злой человек, но тут уж вскипел! Так поступить с казенным скотом.

— Малютка, дорогой, поживешь — увидишь, я эту собаку до смерти доведу. Все вернет обратно до последнего копыта. Только я прошу, повремени с районом, зачем выносить сор, подумаем о нашей чести. Уважь старшего брата…

— Да ведь я невольно вскипаю!

— Я сам вскипаю, — сказал директор. — Но ты сегодня иди и отдохни, наберись терпения. Завтра пораньше приходи ко мне. Я тебя поставлю на хорошую должность.

Он взял чайник и налил в пиалы.

— Мне хватит, — сказал Малютка.

— Давай выпьем за честь и мое спокойствие, — сказал директор, не обращая внимания на слова Малютки. — Не будем высокомерничать, переливать через край. В конце концов, справедливость выиграет. А этого типа я больше и близко не подпущу к скоту.

Малютка подумал, что директор тут не виноват, его самого подвели, и вот теперь мучается, места себе не находит. Он решил не спешить, время еще есть, сегодня можно отдохнуть, обдумать все как следует, а уж потом действовать.

Он еле дотащился до дому, усталость и коньяк доконали его.

Семья Малютки занимала две комнатки в финском домике. Впрочем, одно название, что семья: их было всего двое с женой. В комнате ничего не было, кроме двух железных коек, печки

да стола, списанного и выброшенного из конторы.

С женой Малютка жил неважно. Она редко ночевала дома. При любом удобном случае уезжала в гости к своей родне. И теперь ее не было дома, видимо, уехала погостить к родителям.

Малютка растянулся на железной койке с газетой в руках и вскоре задремал. Проснулся от духоты, в груди что-то давило. Он выволок постель на улицу и устроился на лавочке перед домом.

Привычка спать на улице, едва наступят теплые дни, осталась у Малютки с детства. Он любил смотреть на небо и разглядывать далекие звезды.

Овчарка Басбуха, дом которого находился рядом, всю ночь оглашала окрестности лаем, не давала ему уснуть. Только под утро он задремал, но тут же проснулся с испугом, весь обливаясь холодным потом. Ноги у него заледенели, в груди давило и болело. Он приподнялся, но снова рухнул в постель. Словно сквозь позвоночник у него кто-то продел длинную иголку. Совсем теряя сознание, он вскрикнул жалобно и протяжно. В это время из конторы возвращался ночной сторож и услышал стоны Малютки. Он подбежал к нему со словами:

— Что с тобой, родной мой?

— Ох! — простонал Малютка, не в силах выговорить ни слова. Сторож острым взглядом окинул стонущего, ворочающегося Малютку и завопил на всю улицу:

— Каракурт! Каракурт напал! О-о-о!

Потом сторож кинулся в ближайший дом, а оттуда выскочил сосед Малютки Басбух, на ходу надевая пиджак.

— Не надо теряться, аксакал, — сказал он сторожу. — Против каждого яда есть противоядие. Кстати, наш каракурт не то, что каракурт Кызылкумов. От того сразу протянешь ноги. Сейчас я его вылечу, не беспокойся.

Он велел принести из дома бутылку водки, вылил, ее в пиалу. Сторож запротестовал:

— Не поможет. Скорее садись на мотоцикл и лети к старику Макулбеку. Он умеет заговаривать яд!

Однако Басбух, не слушая его, заставил выпить водку, укрыл Малютку двумя одеялами и сказал:

— Яд выводят ядом.

— А я говорю, поезжай за Макулбеком! — кричал сторож. — Только он может помочь бедняге! Если яд подымется выше, прервется дыхание!

— Дам выпить еще одну бутылку!

— Надо заговорить яд. Это может сделать Макулбек!

— Религиозные суеверия. Все эти заговоры — одна болтовня.

Пока они спорили, солнце уже взошло, а Малютке не стало лучше. Не хватало воздуха, стискивало грудь, временами мутился разум. Драгоценное время для спасения его жизни сокращалось с каждой минутой. Наконец джигит потерял сознание…

Карыкбол узнал о случившемся только в полдень. Он подкатил к дому Малютки на своем «газике», разогнал всех, погрузил больного в машину и велел шоферу гнать в районную больницу. Слава богу, машина не сломалась в дороге, Малютку благополучно доставили в больницу и передали в руки врачам. Те не мешкая засуетились вокруг больного. Один измерил давление, другой послушал сердце, третий сделал укол. Сделали также надрезы на бедрах и выпустили почерневшую кровь.