Шаровая молния
Шрифт:
Поздним вечером, исколесив Подмосковье, мы добрались до Можайска. Оттуда в Москву каждый час ходят пригородные поезда, но этот типичный город дальнего Подмосковья (100 км от столицы), уже находится in the middle of nowhere. [16] Надежда Михайловна, пожилая администраторша единственного отеля, была крайне изумлена, узнав, что нам нужны три комнаты.
— Но у меня нет одноместных номеров! Неужели вы хотите спать каждый в двухместном номере?
Такого каприза она не встречала в своей многолетней практике. Двухместный номер стоил не
16
…in the middle of nowhere (англ.) — …в середине нигде.
Гостиница оказалась камерой пыток. До трех ночи кричали и пели молодые люди, в пять утра дружно заплакали маленькие дети. У зазевавшегося Гидо в момент «заселения» в коридоре стащили штатив. Он был неутешен. Надежда Михайловна сказала, что мимо нее штатив не проносили и что его нужно будет искать по номерам с утра.
Русский провинциальный ресторан поражает если не величием, то торжественностью интерьера. Он похож на прощальный зал крематория. Однако следует признать, что мы ни разу не отравились, хотя запаслись лекарствами и были внутренне готовы отравиться.
Рано утром нас разбудила уборщица со связкой ключей. Не объясняя, в чем дело, она принялась открывать один номер за другим. В общих комнатах на узких кроватях спали поодиночке и парами. Запах был сильный. Узлы, чемоданы, бананы, канистры с бензином — все, что угодно, кроме штатива. Уже отчаявшись, мы вломились в комнату, где жили два богатых дагестанца. Штатив лежал на коврике между кроватями. Гидо, счастливый, бросился к нему.
— Откуда у вас этот прибор? — вскричала уборщица.
— Не знаем, — пожали плечами дагестанцы, сидя на кроватях и кушая виноград.
Никто не протестовал по поводу вторжений, никто не ставил вопрос о неприкосновенности комнаты, все были убеждены, что власть, воплотившаяся в это утро в лице уборщицы, имеет право.
26 августа неподалеку от Можайска произошла битва. В день годовщины проводятся военные игры. Однако, когда мы посетили поле, навсегда сохранившее тайну о том, кто был победителем, оно было бело и пустынно. Столь же пустынен был и музей, поразивший меня прекрасными, благородными лицами русских офицеров и генералов.
Внутренняя война, объявленная европейской культуре под лозунгом «мир хижинам, война дворцам», отпечаталась на облике всех без исключения городов. Об этом я думал, идя по Верее, когда-то столице местного княжества в пределах Московской области. В бывшей церкви приютился продуктовый магазин, вокруг которого собрались женщины со средневековыми лицами, как будто пригнанные на массовку фильма об Андрее Рублеве. В основном, это были бабушки, словно сделанные на одном конвейере, с глубокими горькими морщинами на выразительных, усталых лицах. Их общие характеристики сильнее индивидуальных, потому-то бабушка и вошла во многие европейские языки без перевода. Чуть в стороне от женщин я замечаю двух мужиков, один в шапке-ушанке с торчащем кверху ухом, другой в кепке, курящих крепкие сигареты и рассуждающих о политике. Городские философы. Купив хлеб, они идут, махая руками, по кривой косой, безалаберной улице, от которой дуреет вестибулярный аппарат неподготовленного
Пространство подводит русских. Его обилие. Объелись пространством. Не смогли переварить. На пространстве под сентябрьским снегом валяется много тракторов и другого сельскохозяйственного металлолома.
Над бывшим зданием партии реет сильно выцветший российский флаг. В русском городе исторический центр — это крепость (кремль) и собор, то есть власть и дух. Никакого почтения к коммерции. Главной рыночной площади изначально не существует. В книжном магазине полно книжек с соблазнительными красавицами, их рассматривают, впрочем, смущаясь. Зато охотно толкуют о ранней зиме, никто не удивляется, не огорчается ей.
Зима — главное русское время, лето — так, баловство. В Европе зима — недуг, ее нужно перетерпеть, закутавшись в шарф. Европа вся — в утверждении тепла, в стремлении к вечнозеленому. В России зима убивает волю к югу. Перелом, как это ни удивительно по своему совпадению, начинается западнее Смоленска, на русско-белорусской границе. После Смоленска постепенно наступает какой-то природный обморок, ничего не растет. На горизонте темнеет полоска леса. Она растет, приближается. Это — другое. Белорусский сухой сосновый лес, с подлеском можжевельника, уже развернут к лету, избалован мягкими зимами, такой лес можно встретить в Германии, Северной Франции. После границы начинаются в палисадниках каштаны, вдоль дороги — люпины. Вместо полусухой герани на непротертых подоконниках после границы появляется убогий призрак уюта. В городах Западной Белоруссии — розовые кусты и самшит. А в польском городе Белостоке, я видел, торговали мелким, кислым местным виноградом. Для русских это уже юг.
В Смоленской области трасса становится хуже, но все-таки сносная. Стайками, по три-четыре машины с зажженными фарами, нам навстречу гонят подержанные западные автомобили, в основном из Германии и Голландии.
Гагарин. Космонавтскую улыбку разменяли на 101-й километр. По базарной площади гуляет здоровенный парень с золотыми зубами. Надпись на груди: «Куплю золото и доллары». Гидо хочет его сфотографировать, и нас быстро окружают сомнительные типы. Их настроение меняется каждую секунду:
— Зайдем в палатку?
В палатке арбузы и девушка с побитым лицом. Нам режут по куску арбуза. С ножа капает. Вежливо кушаем. Молодой кавказец по имени Салим вынимает пистолет. Мы перестаем кушать. Молчим.
— Слушай, — говорит Салим, — сними меня с «пушкой»?
Гидо без особого энтузиазма берется за фотоаппарат. Салим целится ему в объектив. Гидо снимает. Золотые очки подскочили на лоб. Салим перебрасывает пистолет в другую руку. Гидо снимает. Салим, довольный, смеется.
— Слушай, — говорит Салим, — продайте вашего форда.
Я смотрю на часы.
— Нам в мэрию пора. К председателю. Он ждет, — вру я.
— Вас никто не держит, — говорит Салим. — Валюту не сдаете?
Качаем головами.
— Ночью не останавливайтесь, — говорит напоследок Салим, — Всякое на дороге бывает. Разденут до нитки. Будете счастливы, что не убьют.
В глазах у него истерика. По-моему, он знает, о чем говорит.
На трассе кордон. Милиционеры с автоматами. Есть даже сооружение с горизонтальными прорезями, чтобы отстреливаться.