Шаровая молния

Ерофеев Виктор Владимирович

Поворот на Вязьму. Сворачиваем. Гостиница. Только вошли, в холле сидят человек шесть, все, как один, похожие на Салима, и смотрят на нас пристально. У Гидо не выдерживают нервы.

— Поехали дальше, в Смоленск!

Насилу уговорил остаться. Вязьма славится златоглавыми церквами, медовыми пряниками и бесчисленными битвами. Чтобы лучше во всем разобраться, мы с утра отправились в краеведческий музей. Директорша с простым советским лицом сразу подарила нам несвежие юбилейные значки: Вязьме 750 лет. Рыжий отец Даниил вместе с нами полез на колокольню, чтобы Гидо снял город, но тот ничего не снял (шел снег, залепляя объектив) и расстроился.

В Смоленске еще была

золотая осень. Мы столкнулись с советским характером. Он не перевелся. Наш смоленский гид (с военным детством) Константин Федорович Николаев отлично знал историю, но одного не мог допустить: Катыни. Он охотно поехал с нами в Катынский лес, где пахло грибами, но совершенно замучил нас версией о том, что польских военнопленных убили немцы. В своих доводах он был столь красноречив, что склонил на свою сторону Максима, вовсе не слыхавшего о Катыни.

— При желании можно подделать любые документы, — убеждает меня гид.

В Смоленске повсюду усы. Усы — признак собственного достоинства. В России в общем-то мало усатых мужчин, а тут почти все — усатые, и старые, и молодые, и милиционеры. Усатые по-польски. Белоруссия тоже усатая. Докатились усы до Смоленска. Дальше на Восток продвинулись, но потом сбрились. А здесь остались. Поляки отсюда ушли только в 1654 году, здесь правили полтора века, оставили по себе след в виде усатости. Но не только. Встреча Востока и Запада заметна в «смоленском барокко». В кафедральном соборе Успения Богородицы видны следы непосредственного западного влияния: в скульптурных изображениях святых, а главное — в амвоне (проповедальня), вообще для русской церкви не свойственном.

Смоленск праздновал в тот вечер день учителя. В ресторане под оркестр весело танцевали хорошенькие учительницы. Кожа на бледных лицах неухоженная, запущенная. Мужская компания сидела у окна. Внезапно, но не очень быстро вошли молодые люди в тренировочных костюмах с модными прическами и стали зверски бить мужскую компанию. Со столов полетела посуда. Действие разворачивалось в нескольких метрах от нас. Никто не вызвал милицию. Молодые люди в боевом порядке покинули помещение. Побитые тащили потерявшего сознание товарища за руки и за ноги к дверям.

— Что тут произошло? — спросил я у толстой подавальщицы.

— Ребята разминаются, — сказала она ласковым голосом.

— Бензина в Белоруссию больше одной канистры ввозить нельзя.

На границе в темноте работала таможня. Любительского вида. Какие-то штатские люди, без всякой формы.

— Так у вас его нет!

— Потому и нельзя ввозить.

Но потом махнули рукой, пропустили нас с тремя канистрами. Из Смоленска, отклонившись от трассы, мы ехали в Витебск. Полнолуние. Темно-синее небо. Изумрудная трава на большом поле.

В Витебской гостинице нас встретили радостно. Вернее, не нас, а наши рубли. С утра пошли в художественный Центр Шагала, недавно открытый. Ни одной картины. Как объяснила нам директор Центра, Любовь Николаевна, в Белоруссии обнаружить следов художественной деятельности Шагала не удалось. Зато уцелел одноэтажный дом, где Шагал жил в детстве. В одной квартире живет еврейская семья, в другой стоит пар, как в бане: пробило отопление, а вызвать мастера некому, люди выселились.

Белоруссия — страна с блуждающей самоидентификацией. Ей еще нужно найти себя. Но как? Она разрывается на две части. Восточная — тяготеет к России. Мы идем по маленькому городу Толочину. Две церкви на против друг друга: православная и католическая, которые в Белоруссии различаются скорее по национальному признаку, «русская» и «польская».

Безъязыкая страна. Белоруссия входила в состав России

с 1796 года и в смысле языка безнадежно обрусела, только в деревнях белорусский язык сохранился как бытовой, домашний. В этой традиционно крестьянской стране не было ни аристократии, ни сильного интеллектуального круга, но она умеет трудится на полях. Как только переедешь русско-белорусскую границу, поля оживают. Люди заняты делом. Капуста на огородах. Большие кочаны. У домов цветы. Михаил — русский, но всю жизнь живет в Белоруссии, показывает с гордостью свой огород, у него коровы, свиньи, куры. На мой лукавый вопрос, где лучше хозяйствуют, в России или в Белоруссии, даже рукой махнул. Сравнили! Любовь Николаевна тоже в Витебске говорила: белорусы считают, что русские ленивые, плохо работают. Одним словом, москали. Москаль — точка отсчета. Нулевой, внеевропейский вариант отношения к труду. В Белоруссии работай — и будет тебе капуста и тыква. Не пропадешь. Бедно, но достойно. Крестьяне зовут нас к себе домой, угощают молоком, у них какой-то далекий родственник уехал когда-то в Америку (русский крестьянин не эмигрирует по определению), показывают фотографии, ведут разговор без дури, они не «рвут» разговор, не вгоняют его в придурочные, внутренне почти всегда агрессивные парадоксы, как русские, они просты до глупости, но не придурки, они рвут яблоки «на дорожку».

Поздно вечером иду на толочинскую почту звонить домой. Сижу час, пока вызовут. Рядом две женщины тоже ждут разговора. Они из-под Гомеля, зоны чернобыльского заражения.

— Как жили? Да так и жили. Нам говорят, ничего не ешьте, а как не есть?

В разговор вступает женщина помоложе:

— В тот год все огромное уродилось. Я тыкву поднять с земли не могла! Муж помогал. А картошка… три картошки — и полное ведро.

— И чего вы с ней делали?

— Ели, конечно. Не выбрасывать же?

Дорога переходит в автостраду. Скоро Минск. В справочнике по Минску подчеркивается влияние Гольфстрима. Близость Балтики. Моя минская знакомая Нелли. Я вижу печаль на ее не молодом, но еще красивом лице. Она в местном союзе кинематографистов работала, ее «сократили». Жалуется: «Никому не нужна здесь культура». Недовольна разрывом с Россией: «Книги не приходят. Журналы тоже. Даже открытки не доходят». Огромный Минск скучен, сер. Плавает в советском хамстве. Мерзкий говор. У всех такой вид, как будто только что ударились о фонарный столб. Привлекательны лишь несколько недавно реставрированных улиц старого города: жмущиеся друг к другу двухэтажные домики веселой желтой окраски по своей архитектуре напоминают скорее не дореволюционную русскую застройку, а среднеевропейское захолустье. В магазинах продают случайные вещи. Смятение. Из Витебска, по словам Любови Николаевны, уехали почти все евреи. В Минске тоже у многих людей чемоданное настроение. Случайная Ольга, похожая на Мерлин Монро, которую Гидо с удовольствием фотографирует на минской улице, мечтает «уехать куда угодно, лишь бы уехать».

Католики стоят на коленях прямо на грязном тротуаре. Надпись по-белорусски: «Верните храм». В окне птичья эмблема спортивного общества «Буревестник».

В дверях интуристовской гостиницы стоит вооруженный наряд милиции. Проститутки прыгают с этажа на этаж. Связываться с ними небезопасно. Алекс (я познакомился с ним за завтраком) — бывший минчанин, который уехал в Нью-Йорк и работает водителем лимузина. Он отправился в Минск с желанием открыть дело. Ему повезло: две молоденьких девушки, с которыми он познакомился в баре, что-то подсыпали ему в кока-колу, но он выжил и к утру очнулся в своей комнате с пустым бумажником и дикой головной болью.