Шаляпин
Шрифт:
Каков же итог этого непривлекательного скандала? По существу, Шаляпин был прав: давно не пересматриваемый спектакль увял, и дирижер не ощущал этого. Шаляпин не мог свыкнуться с тем, что старые спектакли не обновляются, что они ветшают. И высказал это в форме, которая была явно недопустимой, хотя в основе его протеста лежали справедливые художественные требования.
Творчески он был прав!
В результате этой истории было решено, что Шаляпин возьмет на себя режиссуру спектаклей, в которых занят, и за режиссерский уровень этих спектаклей теперь будет отвечать он. Была ликвидирована должность главного дирижера, равно как и главного режиссера. По сути, инцидент с «Русалкой»
Интересная подробность. Спустя три дня снова шел «Фауст» с Шаляпиным. На сей раз дирижировал не Коутс, а другой петербургский дирижер — Эмиль Купер.
И то же «Русское слово» писало: «Конечно, с такой заигранной оперой, как „Фауст“, нельзя сделать ничего особенного в одну репетицию, но темперамент и твердая рука г. Купера все-таки сказались, и весь спектакль прошел с известным подъемом. Крупного изменения в оттенках исполнения сделать было нельзя, но темпы изменились довольно чувствительно, большей частью в смысле более живого движения в местах, которые обычно исполняются слишком тягуче».
Так закончился инцидент в Большом театре. Но вот прошло всего два месяца, и снова страницы газет запестрели описанием еще одного скандала. На сей раз это произошло в Мариинском театре с дирижером Феликсом Блуменфельдом, который принадлежал к числу близких друзей артиста. На спектакле «Князь Игорь», опять-таки из-за нарушения темпов, Шаляпин в антракте в чрезвычайно резкой форме высказал свое недовольство дирижером. Блуменфельд настолько разнервничался, что был не в состоянии дирижировать дальше. Стоял вопрос о прекращении спектакля. К счастью, в театре случайно оказался другой дирижер, который довел «Князя Игоря» до конца.
Это случилось в декабре 1910 года, а через месяц, в январе 1911 года, произошло событие, которое нашло шумный отклик буквально во всей русской прессе, а немедленно за тем в зарубежной.
6 января состоялось первое представление «Бориса Годунова» в постановке Вс. Мейерхольда. На спектакль приехал царь с вдовствующей императрицей, великие князья и большая свита. Газета «Россия» напечатала следующее сообщение:
«6 января в Мариинском театре, на первом представлении оперы Мусоргского „Борис Годунов“, произошло беспримерное в истории театра событие. После картины в тереме, среди публики, переполнившей театр, стали слышаться голоса, требовавшие исполнения народного гимна. Поднялся занавес, и хор, имея во главе солистов, в том числе солиста его величества Ф. И. Шаляпина, стоя на коленях, трижды исполнил гимн. Подоспел оркестр, и хор еще два раза вместе с ним исполнил гимн. Гремело „ура“».
Этот эпизод произвел тягостное впечатление на прогрессивные слои русского общества. Недавняя «Дубинушка» — и вдруг поведение, которое сразу получило крылатое лаконичное название — «коленопреклонение».
На самом деле участие Шаляпина в исполнении гимна на коленях не носило преднамеренного характера. Он был застигнут врасплох ситуацией, которую не мог предвидеть. Дело в том, что хористы Мариинского театра уже давно и безуспешно добивались повышения жалованья и вообще улучшения материального положения. Все их ходатайства не получали удовлетворения. Тогда между ними было решено, что, когда в театре появится царь, они обратятся непосредственно к нему.
На премьере «Бориса Годунова», после сцены в тереме, хор неожиданно вышел на сцену и столь же неожиданно, упав на колени, начал петь гимн, несмотря на отсутствие оркестра, который в эту минуту покинул свои места, так как должен был начаться антракт. Шаляпин услышал пение. Не понимая, что происходит на сцене, он вышел из-за кулис
Оркестранты, услышав пение гимна, вернулись на свои места, и пение повторилось, теперь в сопровождении оркестра.
Характерно, что администрацией казенных театров это самовольное исполнение хором гимна было расценено как серьезный проступок, как явное нарушение дисциплины. И лишь то, что царь остался доволен «выраженными чувствами», спасло от взысканий.
История с «коленопреклонением» облетела всю русскую прессу, причем бульварная печать не преминула стать на путь прямых домыслов и клеветы на артиста. Приведу лишь один пример. В газете «Столичная молва» уже после отъезда Шаляпина за границу (а он уехал через день после случившегося) было помещено следующее «интервью», якобы данное им репортеру: «Это вышло как-то само собой. Это был патриотический порыв, охвативший меня, захвативший мою душу и увлекший меня впереди хора! Перед царской ложей при виде государя в душе моей был восторг и в порыве я увлек весь хор на колени. Это было стихийное движение русской души. Ведь я — русский мужик и при виде своего государя не мог сдержать своего душевного порыва. Этот момент останется на всю жизнь запечатленным в моей душе. Я не скрою еще, что у меня была мысль просить за моего лучшего друга, за М. Горького — просить милости для него. Но об этом я умолчу, это — мое личное дело».
Фальшивка была перепечатана некоторыми газетами. Более того, появилось сообщение, что Шаляпин обратился с письмом к Союзу русского народа! Узнав об этом, Шаляпин в беседе с корреспондентами двух французских газет рассказал, как на самом деле все произошло. Его беседы были перепечатаны газетой «Раннее утро». В результате редактор «Раннего утра» был привлечен к ответственности «за дерзостное неуважение к верховной власти». Можно с уверенностью сказать, что всякая попытка Шаляпина рассказать правду о «коленопреклонении» была бы пресечена.
Таким образом, истинная подоплека «коленопреклонения» была не такой, какой она представлялась из зрительного зала. Это был скорее — «несчастный случай».
Однако он был расценен по-иному. Событие как бы перечеркнуло многое в биографии певца. Его поведение в недавние революционные годы стало восприниматься по-иному: становилось неясным, когда же он был искренним — в 1905 году или в 1911-м.
Общеизвестна переписка Шаляпина и Горького по этому поводу, известно и то, что Горький, зная подробности конфузного дела, не осудил Шаляпина, а пожалел его. Он понимал, что Шаляпина нужно мерить иным аршином — как художника, а не как политического деятеля, так как к последнему амплуа Шаляпин начисто не приспособлен. Он писал Шаляпину:
«И люблю и уважаю я тебя не меньше, чем всегда любил и уважал; знаю я, что в душе — ты честный человек, к холопству — не способен, но ты нелепый русский человек и — много раз я говорил тебе это! — не знаешь своей настоящей цены, великой цены.
Нестерпимо, до слез больно мне за тебя, много думаю — как бы помочь, чем? И не вижу, чувствую себя бессильным.
Не умно ты сделал, что сразу же после этой истории не поехал ко мне или не объяснил условий, при коих она разыгралась, — знай я все с твоих слов, — веря тебе, я бы что-нибудь сделал, чтоб заткнуть пасти твоих судей.
А теперь придется выжидать время […]».