Шаляпин
Шрифт:
В центре оперных спектаклей оказалась «Псковитянка», поставленная А. Саниным, которому парижская пресса уделила много восторженных отзывов, считая его как режиссера явлением очень значительным и особо отмечая постановку массовых сцен псковского вече.
Самое произведение не вызвало такого восхищенного отзыва у большинства французских критиков, как ранее «Борис Годунов». Можно сказать, что внимание критики было приковано к исполнителю главной роли. В этом вопросе мнение подавляющего большинства серьезных критиков было единодушным: «гигант Шаляпин», «вокальный трагик», «замечательный талант» — такие эпитеты сопровождали оценку исполнения роли Грозного.
Остальная часть года была посвящена спектаклям в казенных театрах и гастролям в Киеве и на Волге. Рецензенты
С одной стороны, величие таланта, признанного к этому времени, по сути, во всем мире. С другой — совершенная недоступность выступлений для средней по достатку публики, не говоря уже о подлинно демократических зрителях, — тягостная противоречивость личности, определявшаяся к тому времени со все большей очевидностью.
Даже такой близкий друг артиста, как директор императорских театров В. А. Теляковский, который во многих случаях до той поры и позже выступал в защиту певца от нападок, теперь с горестным недоумением констатировал перемены в личности Шаляпина.
Вспоминая письма, которые он получал от певца из Америки, Теляковский писал:
«После знакомства с Америкой Федор Иванович изменился сам. О новых партиях он стал думать мало и чаще сообщал о них интервьюерам, нежели работал над ними, о новых постановках он уже не был в состоянии, как когда-то, говорить взволнованно и долго. Это время было переломом в его артистической карьере. Русская опера уже не интересовала его, как прежде, хотя он ее еще ценил. Теперь его больше стал интересовать тот интернациональный ходовой репертуар, который он будет петь за границей. Недостатки европейских сцен, отданных на эксплуатацию антрепренерам, шаблон европейских оперных постановок, декораций, костюмов и мизансцен его не беспокоили, как когда-то. Как художник и особенно как новатор оперного театра Федор Иванович остановился в своем развитии».
Такие же мысли в 1910 году высказал и друг артиста, бывший руководитель Московской Частной оперы Савва Иванович Мамонтов.
«Теперь Ф. И. Шаляпин остался тем же прекрасным артистом и певцом, но как живая художественная сила — он уже больше не существует. Теперь он не рвется вперед, как бывало прежде».
Мысли те же, что и у Теляковского, хотя они не сговаривались.
Однако, еще раз подчеркивая противоречивость личности, определившуюся уже к 1908–1910 годам, согласиться с приговором, вынесенным артисту его друзьями и соратниками, все же невозможно.
Ближайшее будущее показало, что в своем творчестве Шаляпин оставался далеким от компромиссов, а измену русскому оперному творчеству подметить вовсе немыслимо. Разве обращение к партии Дон Базилио можно признать такого рода изменой? Разве в увлечении образом Дон Кихота содержится какая-либо измена прежним идеалам? Разве партия Филиппа II в «Дон Карлосе» Верди — измена?
Шаляпин — слишком крупная и сложная личность, чтобы можно было так просто обнаруживать резкие изломы в его творчестве. Но компромиссы иного порядка, свойственные гастролерам, кочующим по миру, были для него в ту пору характерны. Он, который не мирился с небольшими изъянами в русском оперном театре, за рубежом был иным: он мог высмеивать в письмах штампы игры и постановки, иронизировать над зарубежной публикой, но со все большей активностью устремлялся за границу, чтобы еще и еще умножить свое состояние.
Он оставался великим пропагандистом русской оперной культуры за рубежом — этого забывать нельзя. Приведу один пример: после исполнения «Бориса Годунова» в Париже и Милане опера Мусоргского стала репертуарной во всем мире, не только в Европе, но и в Южной Америке. Оперы Мусоргского стали достоянием всего мирового оперного театра.
Но теперь подчас о творческих планах артиста русское общество узнавало по информации из-за
Действительно, следующий год был наполнен событиями, тесно связанными с новыми поездками за рубеж.
Его сотрудничество с антрепризой Рауля Гинсбурга протекало в эти годы по преимуществу в Монте-Карло и Ницце. Монте-Карло — город, главной примечательностью которого были игорные дома, где процветала рулетка, собирал во время сезона фешенебельную и богатую публику со всего мира. Азартная игра была главной приманкой, но веселящейся и играющей публике нужны были и другие развлечения. Этой цели и служила оперная труппа Гинсбурга, антрепренера, дирижера и малодаровитого композитора, который привлекал зрителей именем Шаляпина.
Многое, что Шаляпин показывал Западу, впервые демонстрировалось в Монте-Карло. И можно сказать, что большинство премьер Шаляпина за рубежом происходило в трех центрах — в Милане, в Монте-Карло и Париже. Отсюда по свету распространялись шумные вести о гениальном русском артисте. Иностранные туристы стремились оказаться в этих городах тогда, когда здесь проходили гастроли русского баса.
Премьера «Дон Кихота» Массне, созданного для Шаляпина и при его консультации в процессе написания либретто и сочинения музыки, состоялась в Монте-Карло. Это случилось в феврале 1910 года, а в том же году в ноябре Шаляпин показался в Дон Кихоте в Москве.
Спеть, сыграть Дон Кихота — давняя неотступная мечта Шаляпина. Конечно, для создания такого произведения нужен был композитор большой силы, способный вместить и передать в музыке образ странствующего рыцаря сервантесовской мощи. Выбор для этой задачи композитора Массне вряд ли был очень удачен, но, пожалуй, другого автора Шаляпин не мог бы сыскать.
Он был увлечен этим произведением. Ему казалось, что опера — прекрасна. «Либретто сделано чудесно, музыка (кажется) отличная, и если бог умудрит меня и на этот раз, то я думаю хорошо сыграть „тебя“ и немножко „себя“, мой дорогой Максимыч. О Дон Кихот Ламанчский, как он мил и дорог моему сердцу, как я его люблю», — писал Шаляпин Горькому из Парижа, где работал с композитором и либреттистом.
Готовясь к созданию нового сценического образа, Шаляпин, как обычно, начинает с «пластического бытия персонажа».
«Я совсем не знаю, какой он из себя. Правда, внимательно прочитав Сервантеса, закрыв затем глаза и задумавшись, я могу получить общее впечатление от Дон Кихота, такое же приблизительное, какое десять художников […] получили от Анны Карениной. Я, например, могу понять, что этот сосредоточенный в себе мечтатель должен быть медлительным в движениях, не быть суетливым. Я понимаю, что глаза у него должны быть не трезвые, не сухие. Я понимаю много различных и важных отдельных черт. Но ведь этого мало — какой он в целом, синтетически? […] Ясно, что в его внешности должна быть отражена и фантазия, и беспомощность, и замашки вояки, и слабость ребенка, и гордость кастильского рыцаря, и доброта святого. Нужна яркая смесь комического и трогательного. Исходя из нутра Дон Кихота, я увидел его внешность. Вообразил ее себе и, черта за чертою, упорно лепил его фигуру, издали эффектную, вблизи смешную и трогательную. Я дал ему остроконечную бородку, на лбу я взвихрил фантастический хохолок, удлинил его фигуру и поставил ее на слабые, тонкие, длинные ноги. И дал ему ус, — смешной, положим, но явно претендующий украсить лицо именно испанского рыцаря… И шлему рыцарскому, и латам противопоставил доброе, наивное, детское лицо, на котором и улыбка, и слеза, и судорога страдания выходят почему-то особенно трогательными».