Север и Юг
Шрифт:
Мистер Торнтон поспешно шагнул ей навстречу, опомнился и, решительно подойдя к двери, которую она оставила открытой, закрыл ее. Затем, вернувшись, встал напротив Маргарет, запечатлевая ее прекрасный образ в памяти, прежде чем он осмелится потревожить и, возможно, рассердить ее.
— Мисс Хейл, вчера я был очень неблагодарным…
— Вам не за что меня благодарить, — ответила Маргарет, прямо и открыто глядя на него. — Я полагаю, вы считаете себя обязанным поблагодарить меня за то, что я сделала. — Несмотря на гнев, на лице Маргарет выступил густой румянец, а в глубине глаз вспыхнул огонь, который не погас, даже когда она серьезно и пристально взглянула
— Меня заставили так поступить не ваши слова, а истина, которая в них заключалась, как бы вы ее ни выразили. Но сейчас я не отступлю, вам не избежать выражения моей глубокой благодарности, моей… — Мистер Торнтон был уже на грани признания. Но он не стал говорить в пылу страсти, он взвешивал каждое слово. Справившись со своими чувствами, он остановился на полуслове.
— Я не пытаюсь ничего избежать, — ответила Маргарет. — Я просто говорю, что вы не обязаны меня благодарить. И могу добавить, что любое выражение благодарности неприятно мне, поскольку я чувствую, что не заслуживаю его. Но если это освободит вас от надуманного долга, говорите.
— Я не желаю быть освобожденным от этого долга, — сказал мистер Торнтон, задетый ее спокойствием. — Надуманный или ненадуманный, для меня не важно, я просто знаю, что обязан вам жизнью. Да! Улыбайтесь и считайте это преувеличением, если хотите. Я верю в это, потому что это добавляет ценности моей жизни, если я думаю… О мисс Хейл! — продолжал он, понизив голос до нежного шепота, от которого она задрожала. — Думаю, что всякий раз в счастливые мгновения своей жизни я буду говорить себе: «Всей радостью в жизни, всей гордостью за честный труд в этом мире, самим ощущением бытия я обязан ей!» И эта мысль удваивает мою радость, она заставляет меня светиться от гордости, она обостряет мои чувства до такой степени, что я уже не знаю, боль это или наслаждение. Мысль о том, что я обязан жизнью той… Нет! Вы должны услышать, и вы услышите! — сказал он, шагнув вперед с твердой решимостью. — Той, которую я люблю, как ни один мужчина в мире не любил женщину.
Мистер Торнтон крепко сжал ее руку. Он тяжело дышал, ожидая ее ответа. Услышав холодность в голосе Маргарет, он отпустил ее руку с негодованием. Ее тон был ледяным, а сами слова — невнятными, как будто она с трудом их подбирала.
— Меня потрясло то, как вы со мною говорили. Это возмутительно. Я ничего не могу поделать с собой. Возможно, я бы не была так возмущена, если бы разделяла чувства, о которых вы говорили. Я не хочу вас обидеть. Нам следует говорить тише — мама спит, — но ваша манера оскорбительна…
— Вот как! — воскликнул он. — Оскорбительна?! Я достоин сожаления.
— Да! — с достоинством ответила она. — Я оскорблена, и, полагаю, справедливо. Вы, кажется, вообразили, что мой поступок вчера, — на лице Маргарет снова появился густой румянец, но на этот раз ее глаза пылали негодованием больше, чем стыдом, — имел отношение лично к вам и что вы можете прийти и поблагодарить меня, вместо того чтобы понять, как понял бы настоящий джентльмен… Да! Джентльмен! — повторила она, вспомнив, как они говорили об этом слове всего несколько дней назад. — Что любая женщина, достойная называться женщиной, воспользовалась бы привилегиями своего
— И спасенному джентльмену было бы запрещено благодарить женщину за свое спасение! — возмущенно ответил он. — Но я — человек, я мужчина! Я имею право выразить свои чувства!
— И я уступила этому праву. Я просто говорю, что вы причинили мне боль, настаивая на благодарности, — гордо ответила Маргарет. — Но вы, кажется, вообразили, что я руководствовалась не просто женским инстинктом, а… — тут долго сдерживаемые слезы выступили у нее на глазах, а дыхание перехватило, — а то, что меня побудили к этому какие-то особые чувства к вам… к вам! Любой человек из толпы, любой из тех бедняг, что пришли к вам на двор, вызывал у меня столько же сострадания, судьба любого из них волновала меня так же сильно, как и ваша.
— Вы можете не продолжать, мисс Хейл. Я знаю, что вы не питаете ко мне никаких симпатий. Теперь я знаю, что вы поступили так благородно всего лишь из-за вашего врожденного чувства справедливости. Да, хоть я и хозяин, я тоже могу страдать от несправедливости. Я знаю, вы презираете меня. Позвольте вам сказать, это потому, что вы не понимаете меня.
— Я и не желаю понимать, — ответила она, вцепившись руками в стол, чтобы не упасть.
Она считала его жестоким — он таким и был, — а она была слабой от негодования.
— Да, я вижу. Вы пристрастны и несправедливы.
Маргарет стиснула губы. Она не могла ответить на такие обвинения. А он, несмотря на все свои жестокие речи, был готов броситься к ее ногам и целовать подол ее платья. Она молчала и не двигалась. Лишь по щекам бежали горячие слезы — слезы раненой гордости. Он немного подождал, ожидая ее ответа. Она молчала. Он ожидал возмущения, даже насмешки, хоть слова, на которое он смог бы ответить. Но она все еще молчала. Он взял свою шляпу.
— Еще одно слово. Вы выглядите так, будто вам противно, что я люблю вас. Но вы не сможете избежать этого. Нет, даже если бы я захотел, я бы не смог избавиться от своей любви. И я бы никогда не захотел избавить вас от нее, даже если бы я мог. Я никогда не любил ни одну женщину, в моей жизни было слишком много иных забот, я уделял внимание совсем другим вещам. Теперь я люблю и буду любить. Но не бойтесь сильного проявления моих чувств.
— Я не боюсь, — ответила она, выпрямляясь. — Еще никто не был дерзок со мной, и никто не будет. Но, мистер Торнтон, вы были очень добры к моему отцу, — сказала Маргарет, смягчившись. — Давайте больше не будем сердиться друг на друга. Прошу вас.
Он, не обратив внимания на ее слова, какое-то время разглаживал рукавом ворс на шляпе, а затем, проигнорировав ее протянутую руку и притворившись, что не заметил ее виноватого взгляда, резко повернулся и вышел из комнаты. Маргарет мельком увидела его лицо.
Когда он ушел, ей показалось, что она заметила, как в его глазах блеснули слезы, и ее гордая неприязнь сменилась каким-то другим чувством, более добрым, но причинявшим ей душевную боль, будто она упрекала себя за то, что так унизила другого человека.
«Но как иначе я могла поступить? — спросила она себя. — Я никогда не любила его. Я была вежливой и не пыталась скрывать свое безразличие. Честно говоря, я никогда не думала о себе и о нем и своим поведением старалась показать это. Он ошибся в том, что произошло вчера. Но это его ошибка, не моя. Я бы снова так поступила, если бы нужно было, даже если бы знала, что заставлю его беспокоиться, а сама буду стыдиться».