Серый туман
Шрифт:
Павел выскочил из машины и потянулся к ручке двери. Олег, стиснув зубы, сам распахнул дверь и выбрался наружу прямо под слепящий луч прожектора. Боль опять пронзила голову, но уже как бы издалека. Не ломом, а пыльным мешком, мрачно подумал Олег. Ну и за то спасибо, авось до утра дотяну. А то нехорошо получится, если услышу о победе – или проигрыше – да и грохнусь в обморок. Конфуз получится, скажут, что кисейная барышня, враги засмеют, друзья разочаруются, квартплату повысят, а зарплату наоборот…
— Канал «Маяк»! Скажите, Олег Захарович, как вы оцениваете свои шансы на победу? —
— Чепуха ваше падение! — зло откликнулся Олег, работая локтями, чтобы пробиться сквозь группу энтузиастов-почитателей, и надеясь, что репортера затрет в толпе.
— То есть как чепуха? — удивился репортер, оказавшийся более стойким преследователем, чем надеялся Олег, и не отстававший ни на шаг. Павел безуспешно пытался вклиниться перед ним, но все его попытки оканчивались неудачей. — Вы хотите сказать, что вам все равно, какой у вас рейтинг?
— Я ничего не хочу сказать, — сквозь зубы пробормотал Олег, улыбаясь направо и налево, пожимая протянутые руки и ловко уклоняясь от попыток некоторых чересчур эмоциональных девиц повиснуть у него на шее. Все, Пашка, решено: если победим, отправлю тебя на высшие охранные курсы, или что у нас там, у самого Шварцмана учиться. Или у Дуболома. Все равно от охранников никакого толку. — Вы не хуже меня понимаете, какова ценность подобных опросов. Кого-то на улице за рукав схватили, он как-то ответил – вот и результат. Доживем до утра – узнаем, какой у меня настоящий рейтинг…
Тут Олег наконец добрался до входа на трибуну, где дежурили полицейские, и настырный репортер остался позади. Вымотанный и злой, кандидат в Нарпреды одернул пиджак, поправил галстук и попытался пригладить встрепанные волосы, которые несмотря на дождик непокорно торчали во все стороны. Ладно, последний рывок перед публикой, и все. Можно пить пиво и ждать результатов. И дался же Шварцману митинг! Сидел бы сейчас дома перед телевизором, на теплом сухом диване, дремал бы себе спокойно… Он придал своему лицу решительное и мужественное выражение и наклонился к микрофону.
— Дамы и господа! — его слова гулко разнеслись над площадью, дробясь и повторяясь. Толпа притихла. — Спасибо вам за то, что не побоялись прийти и выразить мне свою поддержку. Я знаю, что многим из вас угрожали, многим запрещали идти, но вы не испугались! — Подумав, он немного возвысил голос. — Еще никто не смог угрозами помешать народу выразить свою волю, так учит нас история. Как улановцы в двадцать третьем не смогли разогнать Народное Собрание, так и сегодня новоявленные хозяева жизни не смогут заткнуть нам рот. Народ получит того Председателя, которого хочет он, а не кто-то еще! Именно так произойдет сегодня! Мы покажем им, что такое на самом деле народное самоуправление!
Толпа взревела. Несколько секунд Олег пережидал, пока шум немного не утихнет, затем продолжил:
— Меня только что спросили, как я отношусь к падению моей популярности перед выборами. Я отвечу так: мне хорошо знакомы методы, которые используются для
Интересно, а если меня кто-нибудь спросит, кому – «им», что я отвечу? ЧГПК? Так тем только повод и нужен, чтобы меня снять. Заявят, что клевещу необоснованно, и каюк. Тогда разве что революцию устраивать… Не уверен, что Шварцмана хватит на вооруженный переворот, да и не тянет меня мятеж возглавлять. Уж лучше сразу застрелиться, пока Хранители не придушили. Ладно, если я в чем-то и силен, то в экспромте. Спросят – отвечу, а раньше времени задумываться не стоит. И так голова чугунная…
— Я скажу прямо: мне наплевать на все данные опросов, сколько бы их ни проводили! Единственный опрос, результаты которого я приму – сегодняшние выборы. Я подчинюсь только воле народа, а не каких-то там провокаторов!
Толпа опять взревела.
Слушая друга, Павел Бирон рассеянно оглядывал море мокрых голов, в шляпах, кепках, капюшонах и простоволосых, над которым колыхались криво, от руки, нарисованные плакаты. По периметру площади стояло редкое оцепление в черных блестящих плащах и белых касках. В дальнем ее углу, полускрытый постаментом, одиноко мок под усиливающимся дождем полицейский водомет с воинственно задранным стволом водяной пушки.
Взгляд Павла скользнул дальше, к проспекту. В сгущающихся предзимних сумерках фонари горели вполнакала. Над дальним шпилем сахарского посольства сквозь случайный разрыв в облаках одиноко сияла звезда. Павел, пользуясь умением, приобретенным еще в школе, зевнул сквозь зубы. Заломило челюсти. Его не оставляло чувство неправильности. Что-то не так. Он на мгновение потерял равновесие, неловко переступив с ноги на ногу, и случайно коснулся олегова запястья, почувствовав твердый браслет сквозь материю обшлага.
Внезапно все вокруг стало четко и прозрачно.
Пятиэтажное здание какой-то конторы у дальнего края площади. Плоская крыша, обнесенная по периметру шаткой оградой. Видимая словно с вертолета человеческая фигура в черном резиновом плаще, лежащая на крыше плашмя, ветер треплет накинутый на голову капюшон. Правая щека припала к прикладу длинного, зловещего вида карабина, ствол опирается на сошки, слегка поблескивает линза в массивном, странного вида прицеле…
Время замедлилось. Как во сне, Павел начал разворачиваться к Олегу, раскрывая рот, чтобы крикнуть, предостеречь, столкнуть с открытого места. Воздух липко обхватывал тело, перекрывал дыхание, останавливал звуки, рвущиеся изо рта, а снайпер на крыше, наконец поймав Олега в перекрестье, нажал на спуск.
Олег уже несколько раз незаметно почесал руку под браслетом часов. Кожа зудела, как стертая в кровь, а под конец в запястье начала тяжело пульсировать кровь. Он еще машинально произносил какие-то слова, мучительно борясь с внезапным чувством неудобства и неустроенности, когда браслет налился свинцовой тяжестью и рванул его вниз. Или его пихнул Пашка? По левому плечу хлестнуло невидимым стальным прутом, мир вокруг завертелся юлой, и площадка трибуны ушла из-под ног. Что-то с силой ударило его по спине и затылку, и перед тем, как потерять сознание, он еще успел увидеть склонившегося над ним Бегемота.