Серпантин
Шрифт:
куда плывёт эта зелёная дрянь?! Ведь мы такие живые и такие свободные! Мы имеем
право выбора! Пусть каждый плывёт куда захочет! Так разорвём же узы, держащие
нас в плену!"
И разорвали. Маленькие беспомощные водоросли разбежались кто куда и остались
одни в бесконечном хаосе, не зная куда бежать дальше.
Ева не могла понять — зачем же нужна была эта чёртова свобода, если сам ты при
этом становишься абсолютно никому не нужен. Ты перестаешь
клеточкой, теперь ты можешь обойтись без мира, но ведь и мир прекрасно стал
обходиться без тебя. И ты тащишься по воле волн этого огромного безбрежного
океана, такой одинокий и никому не нужный. Покинув стены своего тихого приюта,
Ева поняла наконец-то, что такое сумасшедший дом. Он был здесь, на улице, за
окнами домов, в сердцах людей… людей, среди которых ей предстояло научиться
жить.
Месяц она провела в центре реабилитации, после чего тамошние доктора единодушно
решили, что Ева готова к нормальной (нормальной?!) жизни и благополучно
выпустили на волю.
Отец написал расписку о том, что полностью берет на себя ответственность за
дальнейшую её судьбу и вот она дома, со своей любимой семейкой, на которую ей, в
сущности, было всегда наплевать. Она даже ненависти к ним не испытывала, хотя
сестра и отец наверняка думали иначе. И они всеми силами старались загладить
свою вину. Папаша, например, совершенно сдал за эти годы. Когда он навещал её в
дурдоме (Ева так называла про себя свою лечебницу), то всегда старался казаться
бодрым и весёлым. Здесь же, в домашней обстановке, стало заметно, что чувство
вины просто сожрало его изнутри. Каждую минуту он видел перед собой девочку в
школьном платьице, которую позволил когда-то растоптать. Еве не понадобилось
много времени, чтобы понять это, но ни злорадства, ни удовлетворения она не
испытала. Так же как и жалости.
Ещё меньше эмоций вызвала у неё сестра Вера.
Не было ничего и никого в этом мире, кто мог бы заинтересовать её.
Кроме…
Три чистых хрустальных слезинки в её раздавленном чёрном сердце. Три слезинки,
которые много лет назад помогли ей забыть свои кошмары, ради которых она выжила,
и теперь должна была влиться в этот пугающий чужой для неё мир.
Её неправильная любовь. Грязь, в которой она вымазалась и по какой-то причине
пыталась вымазать их. Но почему-то эта грязь стала её чистой детской любовью,
которой так хотели лишить её грязные животные…
Только один раз осознала она правду. За все двадцать лет — один раз.
Проснувшись ночью, как
холодном поту и широко открытыми глазами уставилась в пустоту.
Ей приснился сон. Какой-то странный. Сон, в котором она сама была чудовищем со
стальными когтями, а Герка, это точно был он, совсем маленьким мальчиком. И она
собиралась его убить. Располосовать его нежное детское горло и смотреть, как
кровь будет хлестать на жёлтый песок, пока не выльется вся до капли…
Она проснулась, когда её железный коготь прикоснулся к его коже…
И в тот самый момент, когда ужас не успел ещё отступить, она поняла. Что должна
забыть его, Герку. И остальных тоже. Она должна дать им выжить там, в свободном
мире. Без неё.
Но тогда не выживет она сама…
Где-то в глубине сознания Ева понимала, что тогда, двадцать лет назад, что-то
было не так. Не правильно, что ли. Ведь им всем было не больше двенадцати. Да,
она, Ева, была выжжена, мертва изнутри, но они-то…всё ещё были детьми. И всё это
было слишком МНОГО для них. И слишком ненормально, наверняка.
Они стали её спасением, сами того не подозревая. Вытащили из пропасти, куда
медленно сползало её сознание. Но не остались ли сами в той пропасти…
Еве нельзя было думать об этом. И она заставила себя забыть тревожный сон, раз и
навсегда.
Но теперь, на свободе, он сам собой вдруг всплыл в её памяти. К тому же… они
ведь стали взрослыми, у них наверняка всё изменилось, да и помнят ли они её,
Еву. Да, ей всегда казалось, что помнят, но сейчас ей стало ясно, что время
остановилось для неё одной. Но даже если и… стоит ли напоминать о себя. И что из
этого может выйти?
Эти мысли не давали ей покоя. Теперь, когда препятствий больше не было и не надо
было бороться, лгать, притворяться ради того, чтобы приблизить свою мечту,
решимость покинула её и остались только сомнения.
А никаких помех действительно больше не было.
Отец и Вера? Нет, только не они. Верка за время отсутствия младшей сестры успела
выскочить замуж, родить сына и развестись. Больше желающих занять место в её
сердце и постели как-то не находилось, что, впрочем, никого не удивляло. Не
смотря на то, что внешне сёстры были очень похожи, у Верки напрочь отсутствовал
в глазах тот зелёный огонь, который природа подарила Еве и который придавал её
не примечательной ничем внешности какую-то кошачью искринку. Без этого огня Вера