Серп

Шустерман Нил

— Ядов?

Несмотря на боль и туман в мыслях, серп Фарадей улыбнулся:

— Да, ядов! Ты моя ученица или кто?

Цитра не могла не улыбнуться ему в ответ.

— Да, Ваша честь!

• • • • • • • • • • • • • • •

Чем дольше мы живем, тем быстрее летят дни. А когда мы живем вечно, они так и мелькают. Кажется, будто год длится всего несколько недель. Десятилетия уходят, не отмеченные никакими вехами. Мы вязнем в рутине повседневности, пока вдруг не посмотрим на себя в зеркало и не увидим едва знакомое лицо, умоляющее нас повернуть

за угол и снова стать молодым.

Но становимся ли мы действительно молодыми, заворачивая за угол?

У нас те же воспоминания, те же привычки, те же нереализованные мечты. Наши тела, возможно, становятся подвижнее и гибче, но ради какой цели? К какому концу мы идем? Нет конца. Нет цели.

Я глубоко убеждена: смертные боролись за исполнение своих замыслов с большей страстью, потому что время играло для них колоссальную роль. А мы… Мы гораздо лучше умеем откладывать дела на потом, чем наши смертные предки. Потому что смерть нынче стала не правилом, а исключением.

Стагнация, которую я столь ревностно выпалываю, все больше и больше становится похожа на эпидемию. Случаются дни, когда мне кажется, будто я веду заведомо проигранную битву против старозаветного апокалипсиса живых мертвецов.

— Из дневника почтенного серпа Кюри

34

Это будет очень больно

Зима неотвратимо приближалась. Поначалу Роуэн вел счет жизням, которые временно обрывал, но потом сбился. По дюжине в день, неделя за неделей, месяц за месяцем — все эти смерти смешались в одну кучу. За восемь месяцев, проведенных под крылом серпа Годдарда, он положил конец более чем двум тысячам жизней. Как правило, это были одни и те же люди, умиравшие снова, и снова, и снова. Он часто задавался вопросом, каковы их чувства. Ненавидят ли они его или просто относятся ко всему этому как к самой что ни на есть обычной работе? Иногда им ставили задачу убегать или даже оказывать сопротивление. Большинство не было на это способно, но некоторые явно поднаторели в боевых искусствах. Случалось, что «объектам» давали оружие. Роуэн не раз получал колотые, резаные и огнестрельные раны, но не настолько серьезные, чтобы потребовалось оживление. Постепенно он превратился в чрезвычайно умелого убийцу.

— Ты делаешь успехи, превосходящие мои самые смелые ожидания! — хвалил его Годдард. — Я видел в тебе искру, но даже не мечтал, что она разгорится в адское пламя!

И — да, придется признать — Роуэн наслаждался такой жизнью, как и предрекал серп Годдард. И ненавидел себя за это, как предсказывал серп Вольта.

— С нетерпением жду, когда тебя посвятят в серпы, — сказал ему Вольта однажды во время вечернего урока. — Может, мы с тобой тогда отколемся от Годдарда. Будем полоть, когда захотим и как захотим…

Но Роуэн понимал: у Вольты никогда не достанет сил преодолеть притяжение Годдарда.

— Это если предположить, что выберут меня, а не Цитру, — указал Роуэн.

— Цитра пропала, — напомнил Вольта. — О ней уже несколько месяцев ни слуху ни духу. Если она вдруг покажется на конклаве, аттестационная комиссия припомнит ей, что она где-то шлялась столько времени. Все, что от тебя требуется, — это успешно пройти финальный тест, и опля — ты серп.

Как

раз этого Роуэн и боялся больше всего.

Новость об исчезновении Цитры просочилась к Роуэну по неофициальным каналам. Всей истории он не знал. Ксенократ в чем-то обвинил ее. Дисциплинарная комиссия созвала срочное собрание, на котором выступила серп Кюри и очистила имя своей ученицы от всех подозрений. По-видимому, обвинения были инспирированы Годдардом, потому что он вышел из себя, узнав, что Цитра бесследно исчезла (похоже, даже сама Кюри не имела понятия, где обретается ее подмастерье), и разъярился окончательно, когда комиссия оправдала ее.

На следующий же день Годдард, не помня себя от ярости, устроил массовую прополку. Он обрушил свой гнев на толпу, веселящуюся на осенней ярмарке, и в этот раз Роуэну не удалось спасти ни одного человека — Годдард не отпускал его от себя, используя в качестве оруженосца. Серп Хомски с помощью своего огнемета поджег кукурузный лабиринт, выкуривая оттуда посетителей. Спасшихся от пламени одного за другим приканчивали остальные серпы.

Правда, серп Вольта после этого дня впал в немилость. Он закачал в горящий лабиринт целый баллон ядовитого газа. Очень эффективная акция, но тем самым он украл у Годдарда и его присных большую часть добычи.

Вольта признался Роуэну, что сделал это из человечности:

— Лучше умереть от газа, чем от огня.

Помолчав, он добавил:

— Или чем отправиться в мир иной в тот самый момент, когда думаешь, что спасся из горящего лабиринта.

Возможно, Роуэн недооценивал Вольту — похоже, он все-таки способен сбежать от Годдарда, но не станет ничего предпринимать без Роуэна. Еще один аргумент за то, чтобы получить кольцо серпа.

К концу этого ужасного дня все они полностью исчерпали свои квоты, но испытываемая Годдардом жажда крови, похоже, осталась неудовлетворенной. Он яростно обличал систему, пусть только перед собственными апостолами, и призывал тот день, когда серпы не будут ограничены никакими квотами.

• • •

Цитра вернулась в «Дом над водопадом» за несколько недель до зимнего конклава, когда Месяц огней только-только начался и все дарили друг другу подарки. Это был праздник в честь каких-то древних чудес, сути которых никто уже толком не помнил.

В отличие от полного опасностей путешествия к северному побережью Амазонии, домой Цитра летела в комфорте и с миром в душе. Не надо каждые пять минут оглядываться через плечо — никто ее больше не преследовал. Серп Кюри исполнила обещание, и все обвинения были сняты. Но тогда как серп Мандела передал серпу Кюри записку для Цитры с искренними извинениями, Верховный Клинок Ксенократ ничего подобного не сделал.

— Он прикинется, будто ничего не случилось, — сказала серп Кюри, когда они с Цитрой ехали на машине из аэропорта домой. — Другого извинения от него не дождешься.

— Но это же случилось, — возразила Цитра. — Я бросилась с небоскреба, чтобы вырваться из его лап!

— А мне пришлось взорвать два отличных автомобиля, — ехидно добавила серп Кюри.

— Я никогда не забуду того, что он сделал!

— Правильно. Ты имеешь полное право судить Ксенократа, как он того заслуживает… но не слишком сурово. Подозреваю, что в игре задействовано много неизвестных нам переменных.