Сердцевина граната

Ломовская Наталия

Она опять не узнавала и не помнила. И недоумевала: как можно позабыть собственное имя… А ее спаситель, приоткрыв двери в другую комнату, радостно кричал:

– Зинаида Германовна! Она очнулась и заговорила! Да, заговорила!

Каждое новое утро, заглядывающее в окна раз от раза все позже и позже, начиналось теперь для Киры одинаково. Она просыпалась, уже заранее зная, что на столе, посреди большой просторной комнаты, ставшей отныне ее уютным пристанищем, обязательно будет букет цветов. Всегда – новый.

Цветы стояли прямо в корзинке, а иногда –

в потрясающей по красоте хрустальной вазе. Кире нравилось наблюдать, как лучики осеннего солнца преломляются в хрустале, и попутно вспоминать названия цветов – от утра к утру все успешнее.

Насмешнице-судьбе угодно было распорядиться, чтобы Марк заказывал цветы в магазине сети «Деметра». Какая ирония! Однажды, глядя на свои любимые лилии – к ним Кира питала необъяснимое пристрастие, – она отчетливо услышала, что ее кто-то зовет по имени. Как давным-давно, как когда-то в другой жизни… Это длилось несколько мгновений.

Женский голос, низкий и нежный, зовущий ее из глубины лет, смолк, а Кира так и не вспомнила, кому он принадлежит.

Заботливый каждодневный уход, по-домашнему сочувственное отношение окружающих, изысканная и полезная, тщательно стряпавшаяся в расчете на хрупкое здоровье девушки пища, и, самое важное – постоянная опека Марка, который разве только пылинок с Киры не сдувал, в конечном итоге сделали свое дело. Даже каменнолицый Харон принял участие в хлопотах. Как-то ближе к вечеру, когда гостья забеспокоилась, он пришел в гостиную и продемонстрировал два десятка необыкновенных китайских фокусов.

– Слушай, брат, я и не подозревал за тобой таких талантов, – констатировал Марк, с неменьшим, чем Кира, удовольствием наблюдавший за импровизированным представлением.

– Это моя работа, – заявил китаец и удалился.

Разумеется, Кира быстро пошла на поправку.

Ее глаза засияли. Плечи расправились, а к волосам вернулся прежний блеск. От рождения малоежка, она теперь с удовольствием пила насыщенные бульоны, смаковала белоснежные куриные котлетки и внимала тонкому послевкусию абрикосового мусса.

А Зинаида Германовна каждый день поила ее клюквенным морсом и называла не иначе как внучкой. Питью из толченной с сахаром клюквы столетняя старушка придавала какое-то сакраментальное значение, утверждая, что «клюковка-то ото всех болезней и хворей лечит».

– Ты не обращай внимания, – шутливо произнес Марк, заметив, что Кире порядком поднадоел универсальный напиток Германовны. – Она всех спасает исключительно клюквенным морсом. Когда в детстве я болел ангиной, то не знал, куда от этого деться! Но если ничем не болел, то клюквенного морса как раз очень хотелось. А Зинаида вредничала и не давала, представляешь?

Кира, порадовав Марка, улыбнулась, а старая нянька будто и не слышала реплики своего былого воспитанника. Да, собственно, почему былого? Он возмужал и поседел, однако для няньки навсегда останется мальчишкой. «Клюковка-то, внучка, ото всех хворей лечит», – подливая новоявленной воспитаннице красного морса, твердила старуха.

Погода

благоволила, и вечерами, когда лучи закатного осеннего солнца косо скользили по трепещущим от ветерка верхушкам деревьев, а тени пешеходов обретали непомерную длину, Марк Дмитриевич звал Киру в сад – на прогулку. Вместе они вдыхали аромат спелой антоновки и любовались горящими фонариками созревших груш, подолгу сидели на скамеечке и соревновались: кто первым заметит звезду на быстро темнеющем сентябрьском небе.

Когда ночь выдавалась ясная и безветренная, Марк укладывал Киру на гамак, растянутый между двух сосен, вооружал ее мощным биноклем и рассказывал о созвездиях. Если же из-за облачности звезд не было видно, Марк с Кирой заходили в дом и устраивались подле камина. Идея реставрировать камин, чтобы при желании всегда можно было посидеть у живого домашнего огня, принадлежала, конечно, Марку Краснову. К огню он относился уважительно, каминный же огонь подкармливал специальными яблоневыми дровами, закупаемыми, как ни странно, в городе, в специализированном магазине.

Кира завороженно глядела на пламя, невольно ощущая размеренный ритм неторопливой, но зажигательной пляски огня. А Марк, прохаживаясь по комнате, читал для нее вслух стихи:

Как я люблю тебя. Есть в этомвечернем воздухе поройлазейки для души, просветыв тончайшей ткани мировой…

Набоковские строки так и хотелось положить на тихую огненную музыку. Марк Дмитриевич и не заметил, как стихами объяснился Кире в любви…

Но безмятежное течение первых дней их любви не могло не нарушиться. Как-то ночью Кира проснулась от собственного безумного крика. На шум первой появилась Германовна, Марк, едва успевший накинуть халат, прибежал за ней и спровадил старую няньку спать.

– Что тебе приснилось? – ласково спросил он, когда Киру удалось успокоить и уложить обратно в постель.

– Я вспомнила, – ответила она, глядя на желтый абажур ночника широко раскрытыми, сейчас почти черными от расширившихся зрачков глазами. – Сначала мне снился сон. Мне снилась моя кукла. Представляешь, у меня была кукла в венецианском наряде! В пурпурном бархате… Я не знала, как в нее можно играть, она была такая фарфоровая и очень красивая! Я просто на нее смотрела, смотрела и мечтала вырасти и стать такой же красивой… Куклу звали Долли.

– Лолита, значит, – неловко пошутил Марк.

– И вот мне приснилось, что я смотрю на свою Долли. Просто сижу и смотрю, и как будто я еще маленькая. Мне стало так хорошо, что я проснулась. От счастья. И тут вспомнила, кто убил Георгия, кто вколол мне наркотик… Это люди называли его гранат зет.

– Никогда не слышал… Но видел в том особняке, где нашел тебя, плод граната в вазе. На нем была вырезана буква Z.

– Да, это я вырезала. Еще до того, как приехали убийцы и я спряталась в погребе…