Сердцевина граната
Шрифт:
– Я ваше семейство никогда не бросала, – с гордостью объявила Зинаида. – Как твой дед женился, родились у них девочки, так я при них была неотлучно, на моих руках выросли…
– Какие девочки? – удивился Владимир Дмитриевич. – У мамы была сестра?
– Была, а как же… Марта ее звали. Марта и Майя, вот такие имена им придумали. За Мартой вот не углядела… Потерялась она, когда в эвакуацию ехали. Тогда мы в квартире жили, в городе. Деда твоего на фронте убило. Майечка когда замуж вышла, и мы снова сюда въехали. Вот радости-то было, помню!
– Да-а, устроила ты мне сегодня
Германовна наклонилась к Владимиру Дмитриевичу низко-низко, так что седая прядка тонких волос защекотала тому щеку, и прошептала еле слышно:
– В доме клад спрятан.
– Клад? Германовна, а ты не спятила часом? Какой клад?
– Вот этого я не знаю, – с достоинством ответила старуха. – Никогда не интересовалась. Я старая, одинокая женщина – зачем мне знать о каком-то кладе?
– Однако же ты знаешь!
– Я ж для тебя, Владимир Дмитрич! Вижу, у тебя проблемы. Не знаю, какие, и вникать не хочу. Это ведь не мои проблемы, как сейчас говорится. Но полагаю, что тут замешаны деньги. Они повсюду замешаны, все зло от них. Так вот и решила тебе сказать… Кто му же помруя скоро. Два века никто не живет, а я уже до второго века дотянула. Пора и честь знать. Могла ли я надеяться новое тысячелетие встретить?
– Ближе к теме, – ласково потребовал Владимир Дмитриевич. – Откуда ты про клад знаешь? Видела, как прадед его прятал?
– Нет, этого не видела и врать не стану. Да только люди видели. Нянька моя.
– Так она померла ж уже сто лет назад! Германовна! Что ты из меня Воробьянинова делаешь!
– Мерси за такое сравнение, – рассердилась старуха. – Я, выходит, сущеглупая воробьяниновская теща? Вот возьму и не скажу тебе ничего. Помру и унесу с собой в могилу…
– Германовна, не надо уносить в могилу. Я тебя люблю, Германовна…
– Так бы и слушала, век бы слушала, – ехидная старуха прищурилась на солнце. – Мне, в моем возрасте, любовные признания весьма полезны для общего тонуса организма… Бальзам на душу. Ладно, погожу еще помирать. Где клад, не знаю, а знаю, где карта, что на клад указывает.
– А где?
– Да на столе у тебя в кабинете!
Стол был огромный и тяжелый, как могильный памятник генералу от инфантерии, и сохранился в неприкосновенности с тех дальних времен, вероятно, не только и не столько из-за почтительности потомков, но и из-за их мало-силия и лени. Чтобы вынести стол со второго этажа, понадобилась бы целая бригада грузчиков. А на черта его было выносить? Совершенно незачем. Служит стол верой и правдой, вот и пусть стоит на своем историческом месте.
Карта оказалась выжжена на нижней стороне столешницы.
– Прадед твой лично трудился, – прошептала Германовна, водя рукой по испещренной темно-коричневыми линиями поверхности. – Только ты, батюшка, ужо сам разбирайся в этой карте. Мне зрение не позволяет, да и в прикладной топографии я не сильна.
Откровенно говоря, Владимир Дмитриевич Краснов тоже был «в прикладной топографии» не ахти. Ему понадобилось четыре часа, чтобы расшифровать небрежную схему, мысленно убрать
Глава 15
Деметра
Александра поставила машину на стоянку и некоторое время посидела, глядя в пространство широко раскрытыми пустыми глазами. Как много событий случилось с утра! Ее пророческий сон, в котором она опять называла свою дочь Корой. Вызов к Кленову. Обвинение Киры в убийстве. Исполнение пророческого сна – дверь, ведущая из монументального буфета на черную лестницу, и таинственная находка… А потом еще неуместный, странный поцелуй, который вот уж никак не вяжется со всем остальным! Она до сих пор чувствует его в уголке рта, и это мешает ей сосредоточиться…
– Кира жива, – сказала самой себе Александра, стерев поцелуй запястьем. – Теперь я это знаю точно. Она жива, и я найду ее.
Александра снова выехала со стоянки, сопровождаемая удивленным взглядом скучающего сторожа. Она поедет по улицам, она поедет просто так и будет искать знак. Если ей снятся пророческие сны, то почему бы ей не найти указания на то, где искать Киру? Она увидит ее следы – серебряную дымку, тающую в воздухе, например… Или увидит ее саму. Кира будет идти по улице – в белом платье, с летящими по ветру волосами. Потерянная, несчастная девочка, затравленная этим миром.
Александре потребовалось некоторое время, чтобы войти в состояние, близкое к провидческому трансу. Может быть, два часа, а может, и три – она потеряла понятие времени и уже решила признать свою идею безумной, несостоятельной, вернуться в реальность осязаемых предметов и конкретных понятий, когда увидела…
Цветок. Белая лилия лежала на асфальте, под ногами прохожих. Лилия словно была нарисована белой краской – но рисунок казался объемным и жизненным, он дышал и манил к себе взгляд, но люди словно не замечали его…
Никто не видит цветок, кроме меня. Это знак. Это тот знак, которого я искала.
Александра хотела остановиться, но что-то заставило ее ехать дальше. Через три минуты она снова увидела…
…лилию. На асфальте, под ногами прохожих. И теперь уже было ясно, что цветы указывают ей путь. Дорогу к месту, где она сможет что-то узнать о Кире. Или увидеть ее? Нет, на такое счастье нельзя сейчас рассчитывать!
Их было еще пять. Пять указателей, пять знаков. Последний лежал на самом пороге крошечного магазина.