Сердце василиска

Флер Полина

— Жду? — я на мгновенье отстранилась и принахмурила брови. — Разве ты не возьмешь меня с собой?

— В армию? — в свою очередь нахмурился Дитер. — Какие глупости! Война — это кровь, грязь, постоянные походы. Я не хочу подвергать тебя опасности!

— Почему? — с жаром подхватила я, развивая мысль. — Я могу оставаться при штабе. Могу помогать тебе советом или тихонько ждать с задания. Только позволь быть рядом! Знать, что с тобой все в порядке!

— Я буду писать письма.

— Письма не посмотрят ласково, так, как ты, — возразила я. — Не обнимут, не поцелуют, не передадут твой запах. Бумага

мертва, а мне нужен живой Дитер. Такой, как сейчас!

— Ты не знаешь, чего просишь! — мой генерал аккуратно отстранился и поднялся на ноги. — Женщине не место в армии, это дурная примета.

— А куртизанки, значит, примета хорошая? — парировала я, тоже вскакивая и упирая кулаки в бока.

— Это совсем…

— Что? — вспылила я, комкая подушку. — Другое? Уу! Только попробуй сказатЬ, что это другое. И получишь подушкой… нет, вот этой чашкой! Нет, подносом по лбу!

Я намекающе постучала по подносу на столике, и Дитер обмяк.

— Прости, — пробормотал он. — Конечно, я не собираюсь изменять тебе, пичужка. Клянусь! Но все-таки не могу рисковать твоей жизнью.

— Обещай хотя бы подумать!

Дитер вздохнул, обогнул кровать и подошел ко мне, взял мои ладони в свои.

— Обещаю, — тихо сказал он, глядя в мое лицо. — Я обещаю, пичужка. Я слишком тебя люблю…

Мы обнялись и стояли так, вжимаясь друг в друга и слушая, как внизу топочет прислуга, как за окном шумят сады. Я не знала, сколько нам отмерено времени перед расставанием, и не хотела терять ни минуты.

Этот день принадлежал нам. Мы гуляли по тенистым аллеям держась за руки и переговариваясь обо всякой ерунде. Смеялись, играя в салки. Дитер прокатил меня на виверне, и я немного поуправляла Крошкой Цахесом в небе, отдаваясь восторгу полета и стараясь не думать о завтрашнем дне. К ужину небо заволокло тучами, в отдалении порыкивала гроза, и Дитер извинился и сказал, что ему нужно навестить Ю Шэн-Ли, так что к ужину его ждать не нужно.

— Лучше погрей мне кровать, дорогая, — с улыбкой сказал он. — Когда я вернусь, то сразу приду к тебе, моя роза.

— Я буду ждать моего дракона, — прошептала я, целуя мужа в губы и приглаживая его непослушную седую прядь за ухом. — Но если ты не вернешься, поднос все-таки познакомится с твоим упрямым лбом, договорились?

— Слушаюсь и повинуюсь, госпожа, — расшаркался Дитер.

Одной мне было не по себе. Вечер тянулся, ливень обходил нас стороной, но где-то далеко посверкивали белые нити молний, а здесь тихонько шуршал дождь, сбивая со сливовых деревьев последнюю цветочную пену. Я легла рано и читала под светом лампы, прислушиваясь к каждому шороху. Дитер не обманул: он явился к полуночи.

— Что сказал Шэн? — спросила я, откладывая книгу и выжидая, пока Дитер разденется.

— Он тоже собирается в составе отряда как переговорщик, — ответил генерал, юркая ко мне в постель и прижимаясь холодным боком. Я вскрикнула и оттолкнула его ладони.

— Брр! Лягушонок!

— На улице дождь, мой цветочек, — усмехнулся Дитер. — Согреешь усталого путника?

— Если только усталый путник скажет, что он решил по одному маленькому вопросу, — надула губы я.

Дитер засмеялся и поцеловал их.

— Скажу завтра. Утро вечера мудренее.

— Обещаешь? — я ответила на поцелуй и обвила

его гибкими руками.

— Обещаю, пичужка, — шепнул он, лаская мое тело, так что вскоре меня бросило в жар. Я отзывалась на его ласки стоном, как хорошо настроенный музыкальный инструмент. Касания Дитера были легки и умелы, страсть и магия снова клубилась вокруг, накапливая статическое электричество и покалывая наши тела крохотными молниями удовольствия. Мы снова занимались любовью, сначала размеренно и нежно, потом напористее и грубей. Я кричала, содрогаясь в сладостных судорогах и ощущала, как внутри меня выбрасывает свое напряжение Дитер. Словно губка, я впитывала его любовь каждой порой на коже и все не могла насытиться. И провалилась в счастливое забытье, обвивая Дитера руками. Наверное, я улыбалась во сне, и в ту ночь меня не беспокоило ни Черное зеркало, ни Оракул, заплетающий узелки.

Разбудил меня мерный стук по подоконнику. Открыв глаза, я долго не могла понять, почему за окном все еще темно. Большие настенные часы показывали девять утра, за окном едва брезжил серенький рассвет, и стук, разбудивший меня, оказался моросящим дождиком.

— А дождь все идет и идет, — спросонья пробормотала я и повернулась с боку на бок, чтобы приветствовать Дитера поцелуем. Но рядом на подушке никого не было. Постель оказалась пуста и прохладна: если Дитер и проснулся, то сделал это довольно давно.

— Милый? — позвала я, потягиваясь и протирая глаза. Наверное он, как и вчера, уже вышел в гостиную, чтобы налить чая и принести его в постель. На сердце потеплело, и я улыбнулась, заплетая в косу растрепавшиеся волосы. Мой взгляд упал на прикроватный столик, где, придавленная пресс-папье, лежала вдвое свернутая записка.

Расслабленность сразу покинула меня, вместо нее сердце кольнуло тревогой. Схватив записку, я развернула ее и тут же прижала к груди ладонь: внутри, под ребрами, что-то назрело и лопнуло, обдав меня слепящей болью.

«Моя дорогая, любимая Мэрион! — начиналось письмо. — Я хорошо подумал и принял решение. Я генерал фессалийской армии и останусь им, поэтому сегодня же на рассвете приказал оседлать виверн, и, когда ты прочтешь это письмо, я и Ганс уже будем в Альтарской столице. Нет розы без шипов, а любви без разлук, поэтому прости, что дал ложную надежду, но подвергать тебя опасности не хочу. Прости, что уехал так рано, не разбудив тебя, расставание слишком тяжело для нас обоих. Я поцеловал тебя в щеку… да-да, как раз туда, возле ушка, где ты когда-то отрезала локон, чтобы получить у монахов-отшельников зелье Гиш. Я остаюсь с тобой навеки душой, а ты приходи ко мне во сне, ладно? Жди, и я обязательно вернусь. Твой сердцем и душой, вечный солдат Фессалии, Дитер».

Письмо выскользнуло из рук и закружилось, падая на простыню. Я подскочила с кровати, но едва не упала от головокружения, ухватилась за подголовник и слабо позвала:

— Жюли… Жюли!

Сначала было тихо, потом за дверь застучали дробные шаги, и в комнату заглянула не Жюли, а Гретхен.

— Простите, фрау! — испуганно проговорила она. — Она не может подойти, ее муж, Ганс, утром без предупреждения отбыл вместе с герцогом в неизвестном направлении.

— И Ганс! — в отчаянии проговорила я и закрыла лицо руками. — Что же вы наделали… что же…