Сердце пацана
Шрифт:
Вот и сейчас, вместо того дабы шастать где попало да бед искать, сидела себе тихонечко, в книжечку уткнувшись и плед замотавшись.
Ах, какое это счастье… Греться у камина, читать книгу…
Мистер Рочестер тот еще малый! Аристократ до мозга костей и абсолютный циник и самодур! Все должно быть по его!
«Минуты две он смотрел на огонь, а я смотрела на него.
Вдруг он обернулся и перехватил мой взгляд, прикованный к его лицу.
— Вы рассматриваете меня, мисс Эйр, —
И как это часто бывает, на самом интересном моменте нас прерывают. И мы, сопя и бормоча себе под нос непотребности в сторону этого гада что нас прервал, встаем, со скорбью откидываем книгу, и идем открывать дверь. Ведь кто-то пожаловал в гости…
Ко мне в гости пожаловала Улька. В руках у юродивой девчонки был маленький чемоданчик, который я невзлюбила еще с того самого момента, который принято называть переходным возрастом. Уже не девочка, но еще не женщина. Грудь только прорисовывается, и от того часто ноет, на коже появляются раздражающие прыщики, а некогда нескладная фигурка начинает набирать очертания. Тогда-то Фролова и купила сей чемоданчик и, нарекла, что пора «краситься». Первый свой «макияж», который сложно им назвать, я запомнила на всю жизнь. Неровные жирные стрелки, такие же темные тени, что лежали скорее мешками под глазами, нежели эффектом «смоки-айс», а вдобавок розовый липкий блеск, к которому крайне неприятно липли волосы. К счастью, с тех времен Ульяша набралась уму разуму и нынче ее макияж не отличить от тех, что красовались на обложках глянцевых журналов.
— Нет, — беспрекословно отрезала, заведомо зная, что взбрело в голову бесноватой бабе.
— Да-да, а ну-ка, посторонись! — бесцеремонно отодвинула меня в сторону, волоча в руках чемоданчик. — Че встала? У нас времени в обрез! — и шасть юлой в мою комнату.
Горестно и обреченно вздохнув, закрыла дверь и поплелась вслед за Фроловой. Та уже в моей комнате раскладывала свои женские премудрости на стол.
— Свет включи, а то как в склепе, — наказало ее величество.
— И ничего не как в склепе.
Не любила я когда свет в глаза резал, оттого и включала редко. В основном, только лампу настольную и декоративную гирлянду на стене.
— Ты-то откуда знаешь, как оно в этом склепе? — опасливо покосилась на довольную Ульку, что почти выложила косметику.
— Ой, и не спрашивай даже! — хихикнув махнула рукой, а мои брови поползли вверх. — Садись!
Не то чтобы я совсем не прихорашивалась… В самом деле, девчонка же я! Однако, у Фроловой было неадекватное желание слепить из меня куклу. Всего да поярче. И откуда у нее только такие цыганские замашки, спрашивается? Само-то она столь хитро мазюкалась, что и не уличить в «сокрытии недостатков», правда вот губы выделяла! И были они у нее до того сочные, красочные, как спелые вишни, что парням башню сносило и бегали за белобрысой табунами.
— Нет! — выкрикнула и перехватила корягу, что потянулась к темным теням.
— Дунь, ну ты как поганка бледная! Ну дай поэкспериментировать, а?
— На Павловой экспериментируй, а мне что-нибудь посдержанней!
— Нет, Бобрич, так мы тебе хахаля и до старости не сыщем!
— А мне никто и не нужен!
— От ослица! — топнула
— Ну давай, хоть уголки оттеним? — и жалобно губу выпятила лисица.
Ответа моего не потребовалось, в обреченно осунувшихся плечах и кислой мине, Фролова разпознала ответ. Тогда-то кудесница и принялась с воодушевлением наводить красоту.
— Стирай! — беспрекословно отрезала я, когда Фролова закончила.
В зеркале на меня взирала, выпучив по-рыбьи глаза, незнакомка. Оттенила так оттенила уголки.
Лицо напоминало фарфоровую маску на которую наложили дымчатые тени, что, признаю, выделяли мои голубые глаза. Но губы были не свойственно мне яркими и матовыми. В ужасе потерла рот, но дрянь не стиралась.
Чего эт оно?
Еще раз потерла…
— Дуреха, щас некрасиво будет! По лицу размажешь! Оставь! — отдернула мою руку от лица.
Да и румяна эти были мне не по вкусу, хоть и к лицу. Марфа Васильевна, умереть мне на этом месте!
— Стирай! — с нажимом повторила.
— Не буду! Вот тебе надо ты и стирай, а мне и так все нравится! — мерзопакостная бестия показала мне язык.
Хмыкнув, взяла салфетки и только достала одну, как Улька тотчас же ее выдернула.
— Дунька, все хорошо! Ты обалденно выглядишь! Да и не ярко, как ты себе надумала!
— Я выгляжу, как елка новогодняя!
— Тьфу на тебя! Отлично ты выглядишь! Хвост высокий завязать и вообще конфетка!
А может…
Наклонившись к зеркалу, стала рассматривать себя с разных сторон.
С правой вроде ничего, да и с левой тоже… Глаза как глаза… Большие голубые с пронзительным взором, а губы… Темные и не стирались. Впрочем, кто там на мои губы таращиться будет? Мы только на пару часиков к Сонечке, а потом по домам…
— Ладно, оставляем! — смирилась и плюхнулась обратно на стул.
Фролова тем часом уже угрожающе держала расческу в руках. Когда в конечном счете, я уже посчитала, что вполне себе хороша и собрана, возникла новая дилемма.
— А я говорю, что в этом пойду!
— Как бабка старая! Ты еще на голову проток натяни!
— Надо будет и платок натяну!
Тут уж Фролова спорить не стала. Махнула рукой, что-то под нос проворчала да изрекла:
— И фиг с тобой!
Отвоевала я таки свое синее вязаное платье в пол. Пусть и не для клуба, но выглядело оно пристойно и дорого. Очередная откупка родителей. Из откуда уже и не вспомню. Не то из Канады, не то из Америки, а может, даже из Финляндии.
Сборы наши заняли по моим меркам много. Целый час! А по меркам Фроловой сущие пустяки… Часок да и только… Потому и решила примадонна в лучших ее годах, что есть время и себя в надлежащий вид привести.
— Улька, — проворчала, — опоздаем же.
— Не опоздаем, а задержимся, — улыбнулась подруга и подмигнула мне.
Закатив глаза, я уж было приготовилась еще полчаса жизни отдать бессмысленному занятию, но телефонный звонок разрешил эту проблему.
— Сколько можно? — явно недовольно заверещала Сонечка. — Сказали, что к вечеру придете, а сами где-то пропадают! Вы заблудились что ли, бабы?
— Мы уже выходим, Сонь, — проговорила я, а сама зыркнула на Ульяшу, дабы та сворачивалась.