Сердце моего врага

Глинина Оксана

Гинго не сопротивлялся. Но столичная публика все равно относилась к артистам-бродягам с настороженностью. Скудный поток монет не закрывал и дна шляпы. Люди были напряжены и выглядели уставшими, расшевелить публику было весьма нелегко. Самый первый успех казался теперь таким невероятно далеким и почти нереальным.

– Да, что тут твориться? – сетовала Игуми, обычно и занимавшаяся подсчетом заработанных денег. – Это же столица! Даже на севере у нас не складывалось всё так печально!

– А чего ты хотела? – хмуро осведомился

Гинго. – По Охангу только что прокатились аресты. Пыточные работают и день и ночь, даже не сомневайся. Перед собственной помолвкой его императорское величество увеличил налоги до непомерных размеров, люди стали возмущаться и бунтовать.

– Но почему тогда все тихо? – захлопала глазами, удивленная Гвен.

– Это тебе кажется, что все тихо, – буркнул обычно спокойный и уравновешенный Сирвиг. – Буквально прошлой ночью арестовали мастера Клефаля.

– Кто это? – удивилась рыжеволосая акробатка. – Я его даже не знаю!

– Зато знаю я, и этого достаточно! – категорично ответил Гинго.

Он все так же куда-то уходил по утрам, оставляя нас на попечение Сирвига и Шаваро, возвращаясь лишь к началу представления. Мы же готовились к самому помпезному дню – к помолвке императора с его нареченной.

– Говорят, она первая красавица империи! – довольная тем, что знает больше нашего, похвасталась Гвен. – А еще, у нее волосы такого красного цвета, словно кровь!

Тут она схватила медную прядь своих волос и придирчиво осмотрела ее.

– Интересно, это такие как у меня, или все же и правда красные?

– Не знаю, – честно ответила я ей. – Никогда таких не видела.

В нашем клане, вообще, все были темноволосыми, одна лишь я блондинка, да Моро со светло-рыжими жидкими прядями, которые он, как только не пытался собрать в подобие пышной шевелюры, нося накладки на голове.

Гвен на моем веку была самой рыжеволосой девушкой, еще Игуми, но она подкрашивала свои светлые волосы хной.

– По мне, какая разница, рыжие у тебя волосы или красные? – пожала я плечами. – У тебя и без того очень красивый цвет, локон к локону!

– Да? Спасибо! – все еще хмурое лицо Гвен озарилось благодарной улыбкой. – Просто будь у меня такого удивительного цвета волосы, в меня тоже влюбился бы сам император, или, на захудалый конец, какой-нибудь богатый горожанин. Тогда у нас не было бы проблем с деньгами и не пришлось отдавать последнее забулдыгам, на вроде этого противного Скорпа.

– А то у тебя из-за твоей яркой внешности проблем не было? – как всегда, Игуми не осталась в стороне, она скинула горстку медяков в мешочек и затянула шнурок. – Вспомнить хотя бы Хелегай. И не похоже, чтобы тот вельможа в тебя влюбился до беспамятства, так что лучше уж спустись с небес на землю! Все мужики – одинаковы и нужно им только одно! А некоторым и того хуже…

– Но, говорят, она даже нецарских кровей! – продолжала мечтать Гвен. – Значит, правитель влюбился в нее по-настоящему.

– Ага! –

Игуми в своем скептицизме была непоколебима, с грацией борова разрушая воздушные замки подруги. Она заперла замок дорожного сундука с выручкой, – Понятное дело, девка оказалась хитрая просто. Поди ночью дверь спальни не открыла, и его величеству не перепало…

– Вот же тебе больше не о чем болтать! – Шаваро окатила карлицу водой, в которой только что мыла посуду.

– Ты что?! – подпрыгнула на своих коротких ножках Игуми, уронив на пол массивный ключ. – Совсем из ума выжила, дура старая?!

– Делом бы лучше занялась, а то все сплетни собрала в городе! – впервые цыганка проявляла столь бурные чувства. – Вот уж где неуемная натура и язык без костей! Попрыгала бы лишний раз на батуте, вместо того, чтобы шляться к торговкам ерунду всякую подслушивать.

– Я на своем батуте пуще всех вас отпрыгаю! И на батуте тоже… – возмутилась девушка. – Ты за собой лучше следи, а то как явится сюда сам император да попросит позолотить ему ручку, а ты ему возьмешь да протрёшь лысину заместо шара своего!

– А ну, заткнулись, дурные бабы! – не выдержал перебранки Сирвиг. – И правда, делом лучше занимайтесь. Выложу я про тебя всю правду, Игуми, возьму и расскажу Гинго, как ты уходишь в его отсутствие.

– Ну давай расскажи! – карлица уже стояла, уперев кулаки в бока. – А я расскажу, что ты меня сам пускаешь, взамен…

– Пошла вон, дура! – силач легонько ударил кулаком по деревянной доске, служившей нам столешницей. – Что за девка вредная такая…

Игуми уже и след простыл.

– Вредная она оттого, что боги ее обделили тем, что вам дали в избытке, – спокойно заметила Шаваро, подавая мне посуду для вытирания. – Вот она и пытается выделиться тем, что умеет и знает.

– Но мы ведь ее любим! – наконец, и я подала голос. – И не считаем ее ущербной.

– То мы, – усмехнулся Сирвиг. – А ее выбросили в канаву собственные родители, когда стало ясно, что уродилась она не такой, как все.

– Бедолага, – в сердце даже защемило от обиды за бойкую девушку.

– А все почему? – продолжал рассказывать силач. – Потому что в нашей империи уродство – суть грех и клеймо греха, и таким, как она навечно суждено стать изгоями.

– Но по ней не скажешь, что она совсем несчастна, – попыталась я оправдаться за девушку.

– Ее наш отец подобрал, – ответила Гвен. – И вырастил как свою, поэтому она не ушла от нас после его смерти, а ведь могла бы. Но Сирвиг прав, в империи зазорно быть уродливым. Человек должен быть благообразен или хотя бы выглядеть как все.

– Да? – на этот раз усмехнулась я. – А как же внутренняя красота? Ведь при идеальных внешних данных, может оказаться, что внутри у тебя спрятан целый дракон.

– Не каждый дракон – зло, девонька, – похлопала меня по плечу цыганка. – Не каждый.