Сентябрь
Шрифт:
А впрочем, что было потом, во время дурацкой операции двух батальонов против нескольких десятков немцев? Под Бабицами их подвел глупый капитан, командир роты. А здесь распоряжался сам полковник, с виду такой опытный, серьезный. И точно так же потерял голову, удрал, не вспомнив даже о своей головной роте. И еще Дунецкого обругал… За чьи же, черт их возьми, ошибки?
Второй кулак тоже был неуловим. Чем же объяснить, что уже два раза в решающие минуты начальники подводили Маркевича? Может быть, тем, что он не только урод, растяпа, но и неудачник, который постоянно нарывается на прохвостов?
Всякий раз, когда им приказывали отступать, у Маркевича возникали новые подозрения:
Два кулака били его в лицо, в грудь, в голову. Росло ощущение вражьей силы, росло убеждение в собственной слабости. И в результате где-то внутри начинала вызревать подлая мыслишка: а мне-то какое дело, все равно весь этот бордель разлетится, главное — спасти свою шкуру. Он пытался унять мерзкий голос инстинкта, но как его уймешь? Кто до сих пор влиял на его убеждения? А можно ли, не будучи уверенным в том, что существует нечто великое, более важное, чем твоя особа, можно ли, не будучи в том уверенным, выдержать хотя бы одну неделю такого сентября?
Любовь к родине, резко и болезненно им осознанная при виде разрушенных убогих деревенских хат, при виде детей, разорванных в клочья снарядами, при виде дыма пожарищ, преследующего их каждый вечер, любовь эта дошла до наивысшей точки, когда взгляд его привлекла сгоревшая хата и женщина у черной пасти печки, — и вот этой любви тоже грозило что-то вроде паралича: «Могу ли я один, ну пусть даже вместе с Цебулей, пусть с Дунецким, еще с двумя-тремя дельными парнями, — можем ли мы чем-нибудь помочь?»
Он боролся, отчаянно боролся с такими мыслями. Хватался за любой повод, лишь бы сломить апатию, лишь бы сохранить хоть крохи надежды.
Он думал о Потаялло, потом о командире полка и наконец в поисках утешения добрался до Рыдза: «О нем столько писали — ну, может быть, немножко и ради пропаганды, — но ведь самая малость, по крайней мере частица правды должна содержаться во всех громких словах, в заверениях, будто он настоящий вождь, опытный, мудрый, спокойный…»
Маркевич настойчиво повторял про себя эти фразы, когда прижимался к передней стенке окопа в ожидании очередной серии тяжелых снарядов, очередного налета пикирующих бомбардировщиков, очередного минного обстрела. Мысли о Рыдзе мало ему помогали, они были бессодержательны, пусты, просто у него была потребность поверить в существование чего-то прочного, что не рухнет с такой легкостью, как рухнули за эти несколько дней железобетонные красненские и подлясские аксиомы.
На третью ночь отступления с Видавки произошло событие, которое хоть и ненадолго, но все-таки укрепило хрупкую веру Маркевича. Их батальон выделили в походное охранение дивизии. Как-то так получилось, что они втроем — Маркевич, Дунецкий и командир батальона майор Олыпинский — сошлись у овина, набитого необмолоченным хлебом, ожидая, когда к ним присоединится последняя, шестая рота, которая в трех километрах позади тащилась по песчаной проезжей дороге. Над двумя заревами всходил блеклый, туманный рассвет; они ждали уже четверть часа, сперва им было жарко после быстрой ходьбы, но теперь стал пробирать предосенний холодок, а челюсти сводила зевота — результат нескольких недоспанных ночей. Ольшинский, коренастый блондин, из так называемой «свинячьей» породы, хмурил рыжеватые брови и хлопал светлыми ресницами, проклиная шестую роту, которая так отстает. Было тихо, даже канонада, преследовавшая их изо дня в день далеким тяжелым грохотом, притихла, будто и орудиям захотелось немножко поспать. В придорожном
Но вот Маркевич расслышал какие-то звуки, пока еще настолько далекие, что он не сразу смог определить, откуда они доносятся. Предположив, что это, быть может, приближается наконец шестая рота, Маркевич вышел на дорогу и стал вглядываться в туманно-серую предрассветную даль. И тотчас повернул назад: теперь с севера уже явственно слышался рокот мотора. Сперва он подумал, что летит самолет, и удивился, почему немцы так рано сегодня начинают.
Это был всего-навсего мотоцикл. Он ворчал за туманной завесой, долго его не было видно, а потом он вынырнул из мглы и оказался совсем рядом. Дунецкий поднял двоих солдат, их винтовки, взятые на изготовку, сразу остановили мотоциклиста.
— Свои, свои! — громко крикнул офицер, развалившийся в прицепе. — Кто тут старший? — Увидев офицеров, он выпрыгнул из мотоцикла и вежливо представился: — Я майор Гробицкий, из ставки Верховного командования.
Ольшинский тоже назвал себя. Гробицкий вполголоса сообщил ему, что едет вместе с генералом инспектировать части армии «Лодзь». Генерал на другом мотоцикле сейчас их нагонит. Ольшинский бросил красноречивый взгляд на Дунецкого, и капралы немедля кинулись расталкивать солдат, выгоняя их из рва, пытаясь построить в колонну по четыре в ряд.
Представитель ставки делал вид, будто не замечает суматохи. Он стал расспрашивать Олыпинского, как проехать в двадцать восьмую дивизию. Ольшинский не знал, но, вероятно, стыдился в этом признаться. Гробицкий извлек из кармана бумажку.
— Нет, нет, спасибо! — замахал руками Ольшинский. — Я ведь вижу…
— Бдительность прежде всего, — сказал Гробицкий. — Надо остерегаться шпионов. Немцы сбрасывают парашютистов.
Ольшинский в конце концов объяснил ему, как попасть в расположение главных сил их дивизии. Дунецкий вернулся в тот момент, когда Гробицкий обрисовывал всю ситуацию в целом.
Именно тогда Маркевич почувствовал облегчение. Дунецкий жаловался — вот сколько уже дней они только и делают, что отступают, а Гробицкий бегло пояснил: армия «Лодзь» служит приманкой — вовлеченные в ее преследование, немцы обрекают себя на фланговые удары с востока и запада. Ничего не поделаешь, армия «Лодзь» должна получить пинок в зад, зато потом…
Маркевич с напряжением слушал Гробицкого. Значит, есть какой-то смысл в этом почти неделю длящемся балагане. Там, наверху, о них думают, их страдания не напрасны и не безнадежны.
— Маршал Рыдз-Смиглый, — продолжал Гробицкий, словно читая в душе Маркевича, как в открытой книге, — сторонник маневренной войны, наполеоновского искусства сокрушать неприятеля малыми силами. Самое главное — держаться. Ну, тут у вас, я вижу, порядок. Мы с генералом были у ваших соседей справа, там, надо сказать, хуже. Правда, и немцы там нажимают сильнее.
Потом разговор перешел на политические темы. Гробицкий ругательски ругал коммунистов, уверял, что они сплошь диверсанты и шпионы. На Маркевича это произвело большое впечатление. Он непосредственно не сталкивался с коммунистами, но знал, что в Воложинском районе они представляют большую силу. Ему хотелось подробнее расспросить Гробицкого, но он не решился: из ставки! Маркевич просто принял к сведению это потрясающее сообщение и снова помрачнел.