Сентябрь
Шрифт:
Ромбич снова заговорил о Висле: стоило бы взяться за подготовку обороны. Может быть, поручить это командующим ВО? Все равно они теперь не очень ясно представляют, куда себя девать.
Рыдз и с этим согласился. Совещание закончилось. Ромбич не без горячности принялся писать приказы. Теперь он был почти счастлив: он добился всего, чего хотел, и расплатился за это не своим гражданским самоубийством, а жизнью своего врага. Больше всего его обрадовал вопрос о Висле. Он немножко помучился, составляя диспозиции для командующих BO-I и ВО-II, — согласно донесениям, теперь в их распоряжении находилось
12
До Келец они добрались только вечером: эти несколько десятков километров растянулись на целый день, шоссейные дороги забиты войсками и обозами, первыми волнами беженцев, движущихся вслепую, лишь бы за Вислу; в городках, возле железнодорожных станций, на любом перекрестке — налеты.
Фридеберг с утра ворчал себе под нос:
— У меня, в моей группе, что-либо подобное было бы невозможно!
Он выходил из себя; с каждым часом, проведенным в придорожном рву, под гостеприимными ветвями ели или под нависшей соломенной крышей хлева, у него с неведомой до тех пор силой росло странное чувство, будто жизнь бесцельно растрачивается, без толку, без пользы, и мучило другое, более понятное чувство: «Мы тут канителимся под Кельцами, а группа «Любуш», быть может, именно сейчас одна, без командующего, ведет отчаянный бой с врагом».
Он злился. Оба чувства сливались воедино. Страна находится в ужасающем пароксизме войны! Мечта всей жизни — в дурацких пятидесяти километрах за Кельцами. Мелькали обрывки воспоминаний о молодости, о первой войне, о мирном существовании сановника. Только теперь видно, как все это мелко. И тем горячее он мечтал о группе «Любуш».
Разумеется, мечты эти охлаждал ветерок беспокойства: справится ли он, поспеет ли? Не окажется ли превосходство сил врага слишком большим? Он чувствовал себя омерзительно, суетился, покрикивал на Минейко, а Балая побаивался и даже не смотрел в его сторону.
Когда они въехали в Кельцы, Фридеберг успокоился. Только что окончился очередной налет на вокзал, на улицах было еще пусто. Они стали искать штаб армии «Пруссия». Попадавшиеся навстречу солдаты не имели о нем ни малейшего понятия и не могли даже указать, где помещается комендатура города. Наконец какой-то полицейский объяснил, как туда проехать. А там их ждал тяжелый удар: штаба армии «Пруссия» не было в Кельцах ни раньше, ни теперь.
— Не может быть! — кричал Фридеберг. — Я еще сегодня разговаривал с офицером связи из штаба армии.
Он настаивал, чтобы сюда направили дивизию Закжевского!
В комендатуре качали головами:
— Недоразумение. Ваш офицер что-то напутал. О группе «Любуш» никто слыхом не слыхал.
К Фридебергу начали подозрительно приглядываться: не диверсант ли? Он вымолил все-таки некоторые сведения: штаб находился не то в Скаржиске, не то в Радоме.
Они закусили в плохоньком ресторанчике на площади. Балай брюзжал: он не выспался и ссылался на слова Наполеона о том, как важен для солдата отдых; потом снова завыли сирены,
Шоссе было хорошее и почти пустое, за час они доехали до Скаржиска. Стемнело, на шоссе их остановил патруль; они долго объяснялись под дулами винтовок и назойливым светом электрического фонарика. Наконец их пропустили в штаб гарнизона.
Здесь Фридеберг встретил старого дружка по легионам, в данный момент командующего небольшой группой войск. Они бросились друг к другу в объятия, хлопали друг друга по плечам; такая экспансивность легко давалась Фридебергу, так как он наконец поверил в то, что отыщет неуловимую армию «Пруссия» и мифическую группу «Любуш». Он сразу приступил к расспросам.
Приятель, однако, был очень плохо осведомлен. Он горько жаловался на командующего армией «Пруссия», тоже Домба, только Бернацкого.
— Знаешь, какой он всегда был пустозвон. Орет, мечется. Кто за что отвечает — неизвестно. Каждый день присылает по три противоречивых приказа. Войска целые ночи маршируют взад-вперед…
— Знаю, знаю, — перебил его Фридеберг. — Видел…
— Что ты видел?
— Под Опатовом, дивизию Закжевского…
— Голубчик мой! — вскрикнул дружок, вцепившись обеими руками в Фридеберга. — Говори же, что с ней? Я жду ее как спасения…
Фридеберг рассказал все, что знал; радостное выражение быстро сползло с лица дружка, он начал кипятиться:
— На Вежбник, на Вежбник, разрази их нечистая сила, а не на Кельцы! С ума сошли! Я без этой дивизии — как испанский генерал с одним чистильщиком сапог вместо солдат… Кто ее послал, черт подери?..
Фридеберг рассказал про капитана, который хвастал тем, что сумел отменить приказ главнокомандующего. Дружок вызвал начальника штаба и попросил Фридеберга описать внешность капитана.
— Разумеется, Лисковский! Дьявол! — воскликнул дружок и в ярости принялся колотить кулаком по столу, на губах у него появилась пена, на глазах, кажется, слезы. — Когда же вытравят эти обычаи в нашей армии? Подхалим! Дерьмо! Без мыла влезет… Знаю, знаю, это мне назло, я как-то его спросил, зачем он выставляется в моем присутствии. Подговорил, видно, остолопа Бернацкого. Ну, взгляни на карту, какой смысл им лезть на Кельцы? В пустоту, попросту в пустоту. Полковник, — повернулся он к начальнику штаба, — ищите главнокомандующего, договоритесь по поводу Закжевского, все…
Фридебергу история с Лисковским показалась неправдоподобной. Он рассказал, как капитан уверял его, будто штаб армии «Пруссия» находится в Кельцах. Дружок только рукой махнул.
— У Бернацкого все возможно, ты ведь его знаешь. Он мог, посылая Лисковского, сказать ему, что немедленно отправляется вместе с штабом в Кельцы, а пять минут спустя забыл об этом. Либо главнокомандующий отменил приказ, либо этот прохвост, желая набить себе цену, на ходу что-то придумал. Так и знайте, мол, сам Домб-Бернацкий близехонько отсюда, коли будете перечить, он через два часа как коршун свалится вам на голову. Все, все возможно в армии, где отношения строятся на протекции, закулисных махинациях…