Сентябрь
Шрифт:
Их было трое, четвертый — подросток. Один красивый, молодой, с упрямым лицом и орлиным носом. Этот на них не смотрел, он покрикивал на солдат и, быть может, сам охотно бы им помог, если бы не всемогущее бремя офицерских звездочек. Второй, низкорослый, с красноватым мясистым длинным носом, ямочкой на подбородке и маленькими глазками, смотрел им прямо в лицо не то с ненавистью, не то с сомнением. Третий вышел на полшага вперед, по-наполеоновски сложил руки и весь напыжился: придал пронзительное выражение своим бесцветным глазам, хищно раздул ноздри,
Как во сне, они сами лезли в пасть смерти, сознавали это и не могли отступить. Прошли мимо обоза, спрыгнули в ров возле поваленного дерева, затем вылезли и очутились рядом с офицерами. Вальчак попытался беспечно поглядеть им в глаза, офицер стоявший впереди, небрежно повернулся к подростку, тот с жаром подтвердил: «Да, именно эти, именно эти!»
Офицер со светлыми ресницами повернулся влево и прошипел:
— Подпоручик!
Офицер с большим носом откинул голову и прошипел:
— Сержант!
Четвертый, раньше не замеченный ими, невзрачный, стоявший возле дерева, не то крикнул, не то свистнул, пятый, шестой, седьмой, восьмой подскочили с винтовками на изготовку, и тогда сержант заорал:
— Руки вверх!
— Что значит руки… — начал Кригер, но Вальчак его толкнул в бок, и он закончил почти шепотом: —…вверх? — поднимая свои полусогнутые руки над головой.
Теперь из рва выскочили два солдата, быстро ощупали их карманы, хлопнули по спине и груди.
— Оружия нет! — щелкнув каблуками перед сержантом, сказал один из солдат.
Сержант подозрительно оглядел всех четверых, потрогал узелок, который уронил Вальчак, — хлеб, кивнул головой в глубокой задумчивости и в свою очередь щелкнул каблуками перед длинноносым.
— Привести их сюда! — потребовал офицер со светлыми ресницами.
Подгоняемые стволами винтовок и выразительными жестами сержанта, они сделали три шага от дороги к дереву. Офицер равнодушно посмотрел им в лицо, спросил, как их фамилии, зевнул и добавил:
— Где вас сбросили?
— Да вовсе нет… — начал Вальчак. Кригер перебил его, силясь с исчерпывающими подробностями изложить однажды использованную выдумку о том, как они гостили под Козеборами и как на них напали бандиты. Офицер поморщился, а сержант крикнул:
— Заткнись!
— Документы!
Вальчак с отчаянием поглядел на Кригера.
— Пан капитан…
— Что еще такое? — в бешенстве рявкнул офицер. — Из какого отделения?
— Из второго, — прикидываясь дурачком, вмешался Сосновский.
— Ах так? Сами признаетесь?
— Да нет же! — Вальчак сделал полшага вперед. — Из тюремного отделения.
— Значит, вас уже один раз поймали? Вы убежали? У, немецкое отродье!
— Да нет же, пан капитан, какие мы немцы…
Офицер посмотрел на своих товарищей, покачал головой.
— Ну и сукины сыны! Сами же признаются, что они поляки, а пошли на службу к Гитлеру!
— Да ничего подобного! — в ярости крикнул Вальчак,
— Заткнись!
— Подпоручик, — офицер со светлыми ресницами кивнул длинноносому, — возьмите их и кончайте.
Длинноносый спустился на дорогу, сержант подтолкнул Вальчака к остальным, солдаты окружили их. Пошли.
Вальчак все еще кипел от нанесенного ему оскорбления и чуть ли не с мстительной радостью шагал во главе своей четверки. Кригер, видимо, разделял его настроение, потому что шел и приговаривал:
— Что за порядки, без суда, скандал!
Сосновский был немного встревожен, но, как обычно, держался с достоинством. Вероятно, он еще полностью не разобрался в ситуации.
— Туда, в кусты, — сказал наконец подпоручик.
До кустов было метров сто. Вальчак остыл, вспомнил белорусскую поговорку: назло бабе пускай у меня уши мерзнут — и сделал еще одну попытку:
— Пан офицер, разрешите по крайней мере объяснить вам, кого и за что вы расстреливаете.
— Времени нет, — спокойно заметил подпоручик. — Кроме того, у меня приказ.
— Две минуты…
— Слишком много. Впрочем, говорите.
Вальчак вкратце рассказал всю историю. Подпоручик недоверчиво покачал головой, и Вальчак вынужден был признать, что у него есть к тому основание: очень все запутано.
— Из тюрьмы… — машинально повторил Вальчак.
— Есть у вас какие-нибудь документы?
— Откуда же, вы понимаете, начинается война, тюремная охрана разбегается, бросает нас. Откуда же документы…
Они дошли до кустов. Кусты были редкие, обломанные и потоптанные, всюду лошадиные и человеческие испражнения. Видимо, тут пряталась от самолетов воинская часть. Подпоручик махнул рукой.
— Стой! — крикнул сержант.
— Видите ли, — подпоручик подошел к Вальчаку. — Война есть война. Немцы совершают налет, кто-то в городке пускает ракету в нашем направлении. Немцы сбрасывают бомбы, мы несем потери. В местечке ловят неизвестных людей, не имеющих документов. Сперва они говорят, что их ограбили выпущенные из тюрьмы арестанты, потом уверяют, будто сами вышли из тюрьмы. Что мы должны с ними делать? Следствие, суд? К черту суд! — вдруг заорал он. — Я неделю не спал! Столько дней мы несемся галопом! Два раза мне взвод распотрошили! И я должен с вами нянчиться! Да катитесь вы к чертовой матери!
Вальчак хотел еще что-то объяснить, но последние слова офицера разозлили его тоже:
— Сами катитесь туда же! — крикнул он. — Стреляйте, растуды вашу… Я гнил в тюрьмах, борясь с фашизмом, еще когда вы с герингами в Беловеже… А теперь меня как гитлеровского агента… Чтоб вас.
Он плюнул прямо под ноги офицеру. Сержант подскочил к нему, замахнулся, но длинноносый его удержал. Вспышка Вальчака успокоила подпоручика. Он посмотрел Вальчаку в глаза и наконец сказал:
— Какое-нибудь доказательство, понимаете? Какую-нибудь бумажку, подтверждающую, что вы из тюрьмы, какую-нибудь печать. Сами понимаете…