Семья
Шрифт:
— Ну, вот что... — прервала она Валентина, спрыгивая с кровати. — Мне противно все это, понимаешь, — противно! Можешь других убаюкивать своими баснями, а я... я и без них обойдусь, понял?
— Галинка! — вскочил Валентин, но она шагнула, включила свет и стала, презрительно глядя в его лицо.
— Знаешь, — сказала она. — Сегодня ни о чем говорить не будем, не пытайся... А дальше... Видно будет...
Затем прошла, взяла подушку, байковое одеяло со стула и, положив их на диван, выключила свет. Валентин
Галина ушла в школу рано, вернулась с наступлением темноты, когда пришла Нина Павловна, а при матери разговаривать о вчерашнем казалось обоим невозможным. Нина Павловна, чувствуя недоброе, весь вечер украдкой присматривалась к ним и ушла в свою комнату поздно. С полчаса Валентин и Галина молча занимались своими делами, потом он не выдержал:
— Так поступать мне на шахту или нет? Как ты на это смотришь?
Сказал в тайной надежде, что разговор о чем-то, не примыкающем ко вчерашним событиям, незаметно вновь сблизит их. Но Галина холодно глянула на него:
— А это — как хочется. Если большое желание — шахты не только здесь, они и в Ельном есть, там даже приятней тебе будет...
— Брось, Галинка. Неужели ты не поймешь...
— Я все понимаю, — перебила она. — Делай, как хочешь. Мой совет для тебя абсолютно излишен.
— Но мне же работать надо, не могу я быть нахлебником! — задетый за живое сказал Валентин. — И Ельное здесь совсем ни при чем...
— Хлебом тебя никто не укоряет, не такие здесь люди... — снова принялась за тетради Галина. — А о Ельном у меня нет ни малейшего желания с тобой разговаривать.
Он торопливо оделся и ушел на улицу, в сердцах хлопнув дверью, а когда вернулся, Галина уже спала на диване. Он понял: к примирению она не стремится.
И в следующие дни тягостное молчание прочно стояло в комнате, едва Нина Павловна уходила отдыхать. Валентин с беспокойством думал, что так продолжаться дальше не может: их холодная отчужденность может незаметно перейти в привычку и ломать ее будет очень трудно. Он решил выбрать момент и до конца объясниться с Галиной, как им быть дальше...
22
В просторных коридорах техникума шумно. Только что зачитан приказ о выпуске, и вот уже из актового зала идут и идут виновники торжества — четверокурсники. Всюду сияющие улыбки, веселый смех, несмолкаемые разговоры...
О чем только не переговариваются между собой выпускники, окончившие учебу и вступающие в большую самостоятельную жизнь.
Вот в кругу товарищей стоит Гена. Он улыбается и, еще издали заметив Аркадия, громкого кричит:
— Аркадий! Зыкин!
Аркадий подходит хмурый, озабоченный.
— Ты что не рад? Что такой кислый?
— Поневоле раскиснешь, — недовольно
— И ты не радуешься? — Гена берет Аркадия за руку, и они отходят от товарищей и медленно идут по коридору. — Дурной ты, Аркашка! Это же твой родной город, куда тебе отсюда ехать? И потом здесь и в культурном отношении лучше.
— Ты прав, — нетерпеливо перебивает Аркадий, — здесь клубы, библиотеки и все прочее... Шахты здесь, в городской черте, работают, как часики, передовые шахты. А я не хочу на такую шахту, которая хорошо работает, там и без меня обойдутся. Я хочу на самую отсталую. Понимаешь, на самую отсталую.
Гена внимательно глянул на Аркадия, тот перехватил его взгляд и невесело рассмеялся:
— Ну, что ты смотришь словно на сумасшедшего. На периферии специалистов мало, а нас, окончивших с отличием, тискают на передовые шахты. Эх!
Он раздраженно махнул рукой и пошел обратно, бросив на ходу Гене:
— Пойду к директору!
«А ведь он прав... Пойду и я к директору!»
И Гена зашагал по коридору вслед за Аркадием. В приемной директора его остановила секретарь, молоденькая белокурая девушка.
— Подождите, товарищ... Директор занят.
— Да там же друг мой, Аркадий Зыкин, мы с ним по одному вопросу. Ну, доложите Арсению Тихоновичу, я прошу вас.
Девушка с любопытством смотрела на этого могучего парня.
«А этот красивенький-то, который прошел к директору, наверное, и есть его друг», — решила она и, поднявшись, бесшумно вошла в дверь кабинета; возвратившись, разрешила Гене войти.
Директор техникума, грузный, лысоголовый мужчина лет 45, разговаривал с Аркадием и кивком головы предложил Геннадию присесть на стул.
— Нет никаких оснований направлять вас, Зыкин, на отдаленную шахту, — продолжал он, обращаясь к Аркадию, — за счет вас, отлично окончивших техникум, мы направим на периферию с передовых шахт находящихся здесь опытных специалистов. Заметь, Зыкин — опытных! У вас же, выпускников, как ни крутись, а опыта практической работы еще нет... Поучитесь здесь, на наших лучших шахтах, пройдете «стажировку» и тогда, по вашему желанию, хоть в Ельное. Знаешь такой поселок? — спросил он Аркадия.
— Это моя родина... Там родители мои живут, — не вытерпел Гена и, смутившись, покраснел.
— Тем лучше, — спокойно сказал Арсений Тихонович, внимательно посмотрев на него. — Значит, потом поедете к родителям, помогать им будете. А вы что, Комлев, тоже с жалобой?
— Нет... то есть, да...
Геннадий встал.
— Прошу меня тоже вместе с Зыкиным направить на отдаленную шахту.
— А Зыкин никуда не уезжает... Так ведь Зыкин?
Арсений Тихонович взглянул в сторону Аркадия.