Семья
Шрифт:
— Не знаю... Пока, наверное, не поеду... — Аркадий хмуро поднялся.
— Разрешите выйти?
— Идите, Зыкин. Думаю, что вы все поняли.
— Вот тебе и уехали, — мрачно сказал он Гене, когда они вышли в приемную.
Мимо них в кабинет директора прошла, презрительно надув губы, Тамара, Гена подтолкнул Аркадия.
— А эта, наверное, будет просить, чтобы ее оставили здесь.
— Мне-то, собственно говоря, безразлично... Ну, что ты улыбаешься? — серьезно возмутился Аркадий, заметив, что лицо Гены расплылось в добродушной, понимающей
— Ты что, Аркадий, обиделся? Ну, я же шутя! Я ведь, не знал, что у тебя о ней все еще сердце болит.
— Знаешь что... — губы Аркадия гневно дрогнули. — Катись ты... к черту!..
И ушел.
Гена, сам того не понимая, точно угадал: сердце Аркадия словно кто сжимал, когда он встречал Тамару. Поссорился с ней Аркадий в тот день, когда побывал у нее дома, и они ушли в техникум на заседание комитета комсомола.
Всю дорогу тогда они молчали, старательно обходя весенние лужи, не глядя друг другу в глаза. Перед дверью техникума Тамара спросила:
— А зачем вызывают?
— Не одну тебя, всех «двоешников» вызвали... — ответил Аркадий и прикусил язык: Тамара гневно сверкнула на него глазами, рванула дверь и стремительно взбежала по лестнице на второй этаж. Она чувствовала себя оскорбленной этой фразой: «всех двоешников».
Секретарь комитета Николай Серов встретил ее радостным возгласом:
— Ну и молодец, Клубенцова! Вовремя пришла. Пора начинать.
В комнате, кроме членов комитета, собралось более десяти «двоешников». Тамара молча прошла мимо Серова и села за парту в дальний угол.
— Ты поближе, поближе, Клубенцова... А где же Зыкин? Тамара, вы вместе пришли?
Но в это время вошел Аркадий, и Серов успокоился.
— Ну, что ж, начнем... Садись, Зыкин.
Буквально через две-три минуты лица многих виновников сегодняшнего заседания комитета раскраснелись: умел задеть за живое каждого Николай Серов. Особенно досталось Тамаре. Ее фамилия просто-таки приглянулась Серову.
Аркадий исподлобья бросил взгляд на Тамару: она раздраженно вычерчивала что-то карандашом на парте. Разрумянившаяся, с перекинутыми на грудь черными косами, она была так хороша, что Аркадию стало жаль ее.
«Но выступать мне, как члену комитета, все равно нужно... Обидится еще больше... Вообще-то пусть обижается: если она понимает, что такое друзья, то поймет, почему я должен выступать... А может быть, умолчать? Я и так ведь на каждом заседании беру слово. Так что мне никто ничего и не скажет за сегодняшнее молчание».
Серов кончил говорить, дали слово Тамаре. Потом еще двое выступили.
— Разрешите мне? — поднялся Аркадий. Серов одобрительно кивнул головой: он только что подумал, выступит ли сегодня Зыкин, ведь он, кажется, дружит с Тамарой. Молодец, Аркадий!
— Клубенцова не задумывается сейчас над тем, что ей говорят. Вот она сидит и, пожалуйста, рисует да злится на всех, кто ее критикует. А я бы на ее месте не рисовал сейчас,
После заседания Аркадий в коридоре встретил Тамару.
— Мне нужно поговорить с тобой. Подожди, пока все пройдут, — сказала она, не глядя ему в глаза.
Наконец, мимо прошел Серов, он всегда уходил последним.
— Пойдем, Зыкин, сегодня в кино? — обернулся он, но, увидев Тамару, дипломатично замолк и пошел дальше.
— Ну, говори, — тихо произнес Аркадий.
— Ты сегодня выступил потому, что... я пошла в тот вечер домой с Павликом, да?
Аркадий вздрогнул: он всего ожидал, но только не этого. Какая низость?
— Вот ты какая!
Круто повернувшись, быстро пошел по коридору.
«Все, все кончено! Нет и не может быть у меня с ней ничего общего! Никогда, никогда! Какая мерзость! Эх, прав был Генка, когда предупреждал меня».
...Когда Тамара подъезжала к поселку Ельное, стало уже смеркаться. Мимо, по обеим сторонам проселочной дороги, бежал назад начавший темнеть хвойный лес. Грузовая машина моталась из стороны в сторону, подскакивала на ухабах, и непривычную к такой езде девушку начало подташнивать. Сидевший у другого борта машины пожилой мужчина, все время присматривающийся к ней, участливо сказал:
— Оно, конечно, непривычно так-то ездить, вот и мутит... Ничего, с годик поживете на нашей шахте, привыкнете к горняцкой жизни, и на машинах не страшно будет ездить. Вы, девушка, не Иван Павловича Клубенцова дочь?
Тамара удивленно взглянула на мужчину:
— А вы почему так подумали?
Машина сильно, словно ее кто безжалостно подбрасывал, запрыгала по рытвинам, шофер сбавил газ и включил фары.
— Идите сюда, с этой стороны меньше трясет, — предложил мужчина Тамаре. Это показалось ей странным, но незнакомец продолжал. — Слава богу, вот уж двадцать с лишним годочков езжу по этой дороге, так что изучил, по какой стороне дороги больше ям.
И действительно, трясти стало значительно меньше.
— Так откуда я знаю вас, спрашиваете? — В быстро густеющей темноте его лицо стало едва различимо, но голос, спокойный, неторопливый, успокаивающе действовал на Тамару.
— Ваш отец-то у нас на шахте, в Ельном, еще техником работал. Может, помните, как в Ельном жили? Хотя, конечно, вам тогда годочков 5—6 было. А я вот и вас помню, и старшего вашего Витю, которого на войне убили, да и мамашу, Юлию Васильевну, знаю. Бывало, придешь по делу к Ивану Павловичу — я тогда за бригадира у забойщиков был, — она усадит нас с Иваном Павловичем за стол, а сама посмеивается: «Как будущего свата тебя, Петр Григорьевич, попотчую!» Это она о моем сыне Геннадии да о вас говорила.