Семя Ветра

Зорич Александр

Герфегест вошел в Харману так же естественно, как звенящие струи весеннего ручья вливаются в океан. Так же неистово, как ураган срывает соломенные крыши с крестьянских хижин. И он забыл обо всем, что слышал.

Когда Герфегест и Хармана упали на ложе, светильники в хрустальных сосудах разгорелись ярким абрикосово-желтым светом. Жадные руки Герфегеста сорвали с тела Харманы черную вуаль. Под ней не было ровным счетом ничего. Ни платья, ни шелковой рубахи. Впрочем, под ней было нечто более ценное, чем златотканая парча, варанский бархат, тончайший акийорский шелк, – совершенное тело Хозяйки Дома Гамелинов.

Герфегест забыл

обо всем, что осталось позади. Для него не существовало ничего, кроме настоящего. Хармана была гением любви – никого лучше ее, ни одной лучше ее.

Алчные губы Герфегеста ласкали ее грудь с напрягшимися от предощущения наслаждения сосками, он слизывал с ее живота невесомый нектар любви, он целовал ее тонкие пальцы и ненасытно впивался в ее губы. Увы, он был готов поклясться кровью Конгетларов в том, что никогда, никогда, никогда ни одной женщине не случалось вызывать в нем такого трепета и такой страсти. Даже Тайен.

Губы госпожи Харманы, трепещущие в неистовствующих страстью поцелуях, собрали с лица Герфегеста всю краску, призванную подменять белизну его кожи причудливым узорочьем темных теней. Ее розовый мягкий язык слизнул две кляксы с подбородка Герфегеста, смел искривленные линии с его лба и скул, пока сам Герфегест входил в Харману мощными и умелыми толчками. Ветер больше не тревожил ореховую рощу.

Герфегест поверил Хармане сразу и безоговорочно.

Он простил ей сразу все грехи и подлости, которые она совершила. И все, которые она еще успеет совершить в будущем. Он простил Хармане все до скончания дней. Так он полагал – в конечном итоге небезосновательно.

Будь она самим исчадием Хуммеровой бездны, ему было все равно. Он любил ее так, как не любил ни одну женщину в мире. Ему хватило нескольких секунд на то, чтобы осознать это в полной мере. Вереница женских лиц, тел, жестов промелькнула в воображении Герфегеста, женщины, девочки и девушки изнемогали в кружении любовного танца, но Герфегест не испытывал ничего, кроме равнодушия.

Ему больше незачем помнить о них. Он больше не желает помнить свою первую женщину, отравленную в Наг-Нараоне. Он больше не желает помнить о тысяче безымянных шлюх. О наложницах грютского царя Наратты и основательных северянках из сегролн Тракта Таная. Он не желает больше вспоминать о Тайен. Пусть упокоится семя ее души – если только у нее была душа – в Святой Земле Грем. Он больше не будет тосковать о предательстве Киммерин. Ему все равно. Теперь у него есть нечто большее, чем любовные интриги и торопливые случки, нечто большее, чем влюбленность и страсть. У него есть вечность. И этой вечности имя Хармана.

Хозяйка дома Гамелинов была совершенна и телом, и лицом. Ее брови были густы, а ресницы длинны. Волосы ее не были заплетены в косы и косы эти не были черны! Всезнающий Герфегест был посрамлен, когда, сметя с ее волос волны черного флера, обнаружил, что женщина, которой сейчас наслаждается все его существо, отнюдь не брюнетка и ничем не походит на женщин из Дома Гамелинов, виденных им в ранней молодости!

Волосы Харманы были серебристо белы, словно пепел, оставшийся после сожжения тонкой кисеи над пламенем свечи. Словно шкура старого горностая. Они были собраны в сложную высокую прическу, придавшую Хармане сходство со статуями-хранительницами, что некогда – давным-давно – скрадывали его одиночество в святилище на отрогах Хелтанских гор. Пряди ее на диво богатых и длинных волос, разукрашенные хрустальными

бусинами, держались благодаря восьми бриллиантовым заколкам и двум гребням. Когда тело Герфегеста, заметившего, что госпожа Хармана достигла наивысшей точки плотского наслаждения, содрогнулось в экстатической судороге, она выдернула из прически оба гребня и шесть из восьми бриллиантовых заколок. Ее волосы ливнем расплавленного серебра хлынули на грудь Герфегеста.

Герфегест любил ее еще раз. Он не мог иначе. А она не могла не позволить ему. Она металась на ложе, словно израненная лань в силках. Она плакала, и слезы исполненной страсти делали ее лицо еще прекраснее. Герфегест покрывал ее влажные глаза поцелуями. Он был не в силах остановиться. Он знал: пока их тела не вздрогнут на пороге вечности в третий раз, он не скажет Хармане ни слова.

Герфегест не лгал себе. Теперь он уже никогда не сможет убить Хозяйку Дома Гамелинов.

13

Стагевд, Хозяин Дома Гамелинов, пробудился от легкого укола в чресла.

Он вскочил со своего ложа, отбрасывая прочь шелковое покрывало, и нервно прошелся по каюте. Потом он накинул на плечи длинный угольно-черный плащ и, открыв дверь, оказался на палубе «Черного Лебедя».

Его личная охрана, стоявшая на страже у дверей кормовой надстройки, вытянулась, взяв позолоченные топоры на плечо.

Стагевд небрежно махнул им рукой и прошел на нос гигантского корабля, где находилась наблюдательная башенка. Он быстро взбежал наверх и, выхватив у дозорного дальноглядную трубу, жадно впился в далекие силуэты кораблей Хранящих Верность.

Поверхность моря была спокойна и лишь местами измята легкой рябью, как дремлющая после хмельной ночи красавица. Но что-то в этой безмятежности было не так. Что-то изменилось.

Стагевд не мог отыскать причину своего пробуждения. Он привык крепко спать ночью и отменно сражаться днем. А сейчас он пробудился. Зачем?

Молодая луна выглянула в просвет между тучами. Серебристая дорожка легла между двумя враждебными флотами.

На что они надеются – эта жалкая кучка Хранящих Верность? Эти несчастные, которым осталось жить до рассвета? Они ведь не знают, что уготовил им Стагевд. Они не знают, каковы истинные силы Гамелинов и отчего весь вчерашний день «мятежный» флот провел в показательном бездействии, хотя и превосходил их силы более чем втрое.

Вроде бы все шло, как было задумано. Но странная, неведомая ранее тревога сжимала сердце Стагевда. Ожидание битвы становилось невыносимым. Следует выступать либо сейчас, либо никогда. Они управятся и без Артагевда.

Дозорный, стоявший рядом с ним, затаил дыхание. О чем сейчас думает его суровый господин?

Стагевд молча вернул ему дальноглядную трубу и спустился на палубу.

Через час до всех кораблей Гамелинов был доведен приказ – готовиться к бою. Выступление было назначено с восходом солнца.

14

– Никто и никогда не любил меня так, как это делал ты, Конгетлар.

Хармана положила голову на грудь Герфегеста и поцеловала его в левый сосок. Герфегест вернул ей ответный поцелуй. Конгетлары не любят лести, но ценят искренность. Хармана говорила искренне – поцелуи не лгут. Его оружие, мешок со снаряжением, пояса, перевязи и шелковые «змеи» лежали в беспорядке на подступах к ложу. Они не нужны ему больше. По крайней мере здесь они ни к чему – как гребное весло у Врат Хуммера.