Семья Рин
Шрифт:
Кёко никак не хотела уходить из универмага. Она таскала меня по всем отделам, перебирала модели, вспоминала, что нужно купить еще и то, и это. Казалось, она готова была заниматься шопингом бесконечно, лишь бы отдалить момент встречи с доктором.
Мы вышли из универмага, нагруженные пакетами. Пока шофер набивал багажник покупками, Кёко продолжала оживленно щебетать о пустяках.
— Какой удачный выбор! Какие изящные туфли! Жду не дождусь, когда смогу выйти в них.
Потом она притихла, вспомнив о клинике и обо всем, что было с ней
Автомобиль двигался по оживленным улицам. Кёко посмотрела на часы.
— Пожалуйста, поторопитесь, — сказала она шоферу, — Рин-сан должна быть в университете через полчаса.
Этот маленький трюк был придуман, чтобы отсрочить встречу с доктором еще на полчаса.
— Нет, — решительно сказала я. — Сперва — в клинику. Сперва мы отвезем Кёко-сан на осмотр к доктору.
— В университет, пожалуйста, — с улыбкой повторила она шоферу, притворившись, что не слышит моих слов.
— В клинику, пожалуйста, — твердо сказала я.
Я видела, как шофер поймал взгляд Кёко в зеркале. Кёко сдалась и сделала жест, показывающий, что она принимает мое решение.
— Вам придется забрать Кёко-сан после осмотра, — напомнила я шоферу.
— А как же Рин-сан? — забеспокоилась Кёко.
— Акито-сан заедет за мной после лекций. Он забирает меня с собой в Осаку.
— Ах, эти деловые поездки… это так утомительно… — сочувственно протянула Кёко.
Я ни разу не видела в ней признаков ревности. Двум женщинам из богатой среды обычно нечего делить, если только у них не склочный низменный характер.
Автомобиль остановился у светофора на перекрестке. Я посмотрела в окно. В кафе напротив сидели люди. Среди них я заметила посетителей с европейской внешностью. Американцы или, может, англичане. Мужчина и женщина примерно моего возраста, возможно, муж и жена. С каждым годом в Токио появлялось все больше белых иностранцев.
— Тебе не кажется, что в Токио стало много иностранцев? — спросила я Кёко.
Что делать иностранцам в Японии? Иностранец здесь всегда чувствует на себе любопытные взгляды, как животное в зоопарке. Отличаться от всех вокруг — судьба иностранца. Но я не просто иностранка. Я еще и зависла где-то в прошлом.
Я на минуту представила, что было бы, если бы я оказалась рядом с этими белыми. Мне нечего было бы им сказать, ни о чем не хотелось бы их спросить. Никаких точек соприкосновения. Мы с ними только внешне похожи, но происходили из непересекающихся отрезков истории. Я ничего бы не почувствовала, кроме вежливого равнодушия, к которому, может быть, примешалось немного легкой зависти — из-за того, что они хоть и иностранцы, но происходят из какого-то реально существующего мира, а мир, из которого происходила я, исчез навсегда под пеплом мировой войны. Но эта зависть была бы малозначимой, незаметной — ведь какое мне, в сущности, дело до их мира, если он не был моим?
— …и мы везде будем слышать «хелло» и «хау ду ю ду, мистер»? — дошел до меня обрывок из речи Кёко. Она так смешно пародировала американский выговор,
Я уловила в ее взгляде сочувствие. Она хотела растормошить меня, потому что посчитала, что я опять «излишне задумалась».
Когда Кёко вышла из автомобиля у клиники, я сказала ей на прощание несколько малозначащих подбадривающих слов.
— Жаль, что не могу пойти с тобой, — сказала я. — Я позвоню доктору после занятий. Шофер вернется забрать тебя. Удачи.
Она помахала мне с широкой улыбкой и крикнула по-английски «bye-bye».
Вечером я уехала с Акито в Осаку на несколько дней. Туда из Токио пришло сообщение, что Кёко оставили в клинике на неопределенное время.
Вернувшись в Токио, я обнаружила в холле коробку с туфлями, купленными Кёко перед тем, как ее положили в клинику. Вид этой сиротливо лежащей коробки почему-то заставил меня испытать беспокойство. Было ясно, что ее привез шофер и отдал служанке вместе с другими пакетами — но почему служанка не отнесла коробку сразу в комнату Кёко, а небрежно поставила в угол в холле?
Я навестила Кёко в клинике. Она выглядела бодрой и оживленной. Она много болтала и расспрашивала меня об Осаке. Доктор сказал, что хотел бы провести еще один, более тщательный осмотр и через неделю ее отпустят. Эти новости и бодрое настроение Кёко подействовали на меня успокаивающе. Я вернулась домой в умиротворенном настроении.
Войдя в холл, я снова наткнулась взглядом на коробку с туфлями и снова почувствовала прилив раздражения, переходящего в беспокойство. Я схватила коробку и пошла через длинный боковой проход к комнате Кёко с намерением оставить ее там где-нибудь в шкафу.
Какой-то шум в небольшом анклаве у поворота привлек мое внимание. Мне показалось, что я слышу тихие голоса. Откуда-то потянуло сигаретным дымом. Я остановилась, осмотрелась, затем осторожно, крадучись, подошла к анклаву и резко отдернула закрывавшую его занавесь.
Рю и Юки сидели на корточках за колонной и курили. Я застигла их врасплох. Они вскочили при моем появлении. Юки испуганно вскрикнула. Я дала Рю пощечину и вырвала у него сигарету.
— Если бы ты курил сам — ладно, я бы еще промолчала. Но зачем втягивать в это Юки? — крикнула я. — Боюсь, ты доигрался! Сегодня же вечером Акито-сан все узнает!
Я снова дала ему несколько полновесных пощечин. Рю не сопротивлялся, только пытался прикрыть лицо и ныл:
— Ай, Рин-сан!.. ай! больно!.. пожалуйста!.. простите, Рин-сан!.. простите!
Юки прыгала рядом и хватала меня за руки.
— Рин-сан! Рин-сан! не надо, пожалуйста, не надо! — умоляла она. — Не бейте его! Не говорите отцу!
Расправу прервала неожиданно появившаяся служанка.
— Мадам, вас просят к телефону.
Я еще пару раз для острастки шлепнула по голове Рю и пошла за служанкой в столовую, где находился телефон. Я была уверена, что звонили из университета относительно расписания моих лекций.