Семейный стриптиз

Голдсмит Оливия

Прошлая ночь, самая длинная ночь в ее жизни, вымо­тала Джаду до предела. Она бродила из одной пустой ком­наты в другую, по пути то включая свет, то выключая – и так по кругу, до бесконечности. Пустые детские наводили на нее страх, кухня казалась запущенной, а гостиная – слишком большой для нее одной. Но сильнее всего отвра­щала спальня. Она ни за что не легла бы в постель, кото­рую столько лет делила с Клинтоном, поэтому прикорнула на диване в гостиной, проснулась в пять и с тех пор не на­ходила себе места.

Недолго осталось. Скоро ты увидишь детей.

Кареглазой

Ромаззано-Уэйкфилд из Кризисного цент­ра как-то удалось за один день добиться встречи с судьей по семейным делам и получить разрешение на общение с детьми. Джаде же удалось остановить выплату по чеку Брузмана и отозвать заявление о ссуде. Бесплатный адво­кат, как выяснилось, может быть не менее толковым – и, уж во всяком случае, куда более сострадающим – чем тот, чьи гонорары исчисляются цифрами со многими нулями. Конечно, два часа дважды в неделю, отведенные судьей для общения матери с детьми, выглядели смехотворно и оскорбительно, но Джада все равно была на седьмом небе от счастья.

Научиться бы ей плакать – говорят, боль со слезами уходит… Джаде пришло в голову, что ее тяга к горячей воде служит своего рода заменой слезам. За прошлый вечер, всю ночь и утро она не проронила ни слезинки; тишину в пустом доме нарушали лишь голоса и музыка из телевизо­ра да звук льющейся воды.

Ну и, конечно, телефонные звонки. Кроме мамы и Энджи, звонила еще Мишель. Два раза звонила, да благо­словит ее господь! Сначала приглашала на ужин, а позже, незадолго до полуночи, просто справлялась о самочувст­вии. Судя по голосу, подруга была расстроена не меньше самой Джады, но Мишель ведь вообще гораздо эмоцио­нальнее. Напоследок она предложила переночевать у Джа­ды и даже попыталась пошутить:

– За детьми и Фрэнк может присмотреть, а я составлю тебе компанию, чтобы тишина не давила. Ты ж меня зна­ешь, я молчать не стану.

Джада оценила заботу и была очень благодарна Ми­шель за внимание, но все равно отказалась. Уж лучше страдать в одиночку, чем на глазах у другого, даже ставше­го близким, человека. К тому же пора привыкать к одино­честву.

Она взглянула на часы и решила, что можно начинать одеваться. Выбравшись из ванны, Джада наскоро вытер­лась полотенцем, прошла в спальню и распахнула дверцу шкафа. Хотелось бы знать, что положено надевать на сви­дание с официально украденными детьми? Ее выбор пал на плотные брюки защитного цвета и свитер с латиноамери­канскими мотивами. Удобно и вместе с тем респектабель­но, а ей сейчас важно не ударить перед Клинтоном в грязь лицом. Она как раз взялась за расческу, когда в первый раз за утро подал голос телефон.

Джада ринулась к аппарату, холодея от ужаса и переби­рая самые невероятные, страшные причины звонка: Клин­тон отказался приводить детей; судья отменил свое решение; кто-нибудь из малышей попал в больницу. Руки снова затряслись, но Джаде как-то удалось схватить трубку и поднести ее к уху.

– Ал-ло? – прохрипела она, с трудом выдавив первый звук за много-много часов.

– Джада? – взволнованно произнес голос Мишель. –

Ты здорова?

– Физически – да. За мозги не поручусь.

– Хочешь, я тебя отвезу?

– Нет. До дома свекрови я и сама как-нибудь дорулю. А ты можешь поехать следом, чтобы убедиться, что я не убила ни Клинтона, ни его мать.

– У тебя есть пистолет? – вскинулась Мишель. Ну не прелесть ли? Сама наивность и доброта!

– Нет у меня никакого пистолета. Много ты знаешь менеджеров провинциальных банков, и чернокожих в придачу, которые держали бы под рукой оружие? Посове­туй-ка мне лучше вот что, подруга: как вести себя с детьми? Я ведь понятия не имею, что им наплел Клинтон. И еще – что мне с ними делать? Домой везти – времени не хватит. Дорога как раз два часа и займет.

– Скажи им главное – что ты их очень любишь и что скоро все закончится. Своим я только об этом и твержу. Скажи, что вы с папой поссорились, но ты их заберешь, как только сможешь. Да, и неплохо было бы разузнать про их житье-бытье: в какую школу ходят, кто готовит и всякое такое.

– Верно, – согласилась Джада.

– Кстати, ты их вещички любимые сложила? Маечки, тапочки, тарелочки?..

Джада тяжело вздохнула.

– Если б ты знала, как не хочется увозить их вещи! – призналась она. – Своими руками, кажется, отнимаю у малышей этот дом и отдаю их в чужой.

– Ох, Джада, Джада. Без тебя им там так плохо! А тебе без них… Боже, как тебе, должно быть, одиноко и страшно!

– Ты не представляешь.

– Представляю, дорогая. Поверь мне, представляю.

– Ого! Почти двенадцать. Мне пора, Мишель.

Джада повесила трубку, быстренько обулась и загляну­ла в сумочку. Все было на месте, начиная с ключей от ма­шины и кончая кремом для губ. Она взяла приготовленную с ночи дорожную сумку с детскими вещами и во всеору­жии – за исключением, увы, собственно оружия – напра­вилась к гаражу.

Клинтон заставил ее проторчать перед домом двадцать минут, прежде чем соизволил наконец появиться с Шерили на руках и Кевоном с Шавонной по бокам. Джада не смогла заставить себя выбраться из машины и подойти к нему – не иначе как из страха задушить голыми руками. Поэтому она лишь открыла переднюю и заднюю дверцы. Шавонна тут же плюхнулась рядом с ней, а Кевон, пыхтя, перелез через сиденье для грудничков и устроился сзади.

– Ты опоздал, – заявила Джада мужу. – Я привезу их ровно на столько же позже: в двадцать минут пятого.

Клинтон не произнес ни слова. Джада выискивала на его лице хотя бы следы сожаления или стыда, но на нем было написано не больше, чем на бумажном пакете для овощей. Усадив Шерили в сиденье, он захлопнул дверцу, и в то же мгновение Шавонна повисла у Джады на шее. Гос­поди, ее девочка, уже год как воспылавшая презрением к «телячьим нежностям», сама обняла маму! Джада стиснула дочь в объятиях и прижалась губами к ее щеке.

– Привет, ребята! Сегодня гуляем?

– Через два часа чтоб были дома. – Клинтон демон­стративно посмотрел на часы.