Секретное досье
Шрифт:
– Мне нужно на работу, – сказал я. – Я швейцар в Шелл-Мексе. – Альф вытаращил глаза. – По ночам, – неуклюже прибавил я. – Почему-то не могу спать днем. – Альф кивнул. – Я заплачу за подпорки для фасоли.
– Да, думаю, вам следовало бы это сделать, – проворчал Альф.
Из засаленного жилета Альф извлек громадные часы, чтобы добраться до маленькой помятой жестянки с нюхательным табаком, отполированной за годы использования. Он предложил мне понюшку, но чихни я, и моя голова с большой долей вероятности оторвалась бы и закатилась под газовую плиту Альфа. Я не рискнул.
Я
Альф разразился потоком слов:
– Мне наплевать, если и затеет, приятель! Я-то не полезу через садовые стены, чтобы отделаться от него.
Мне устроили подходящий к случаю выговор. Это очень любезно со стороны Альфа, и не мог бы он подождать до пятницы денег за подпорки.
– Пятница сегодня, – заметил Альф. Тут он меня подловил.
– Да, до следующей пятницы, – сказал я, решая нарисовать ему полную картину. – Конверт с зарплатой за эту неделю я отдал жене. Ночным служащим платят первым в пятницу утром.
– Вот ведь невезуха! – воскликнул Альф.
В последнюю минуту Альф дал мне шестипенсовик и немного мелочи и наградил поистине испепеляющим взглядом, когда я сел в автобус. Я олицетворял то, к чему нынче катится мир.
27
Водолей (20 января – 19 февраля). Если вы безынициативная личность, то ничего не добьетесь. Расширьте ваши социальные горизонты. Поезжайте куда-нибудь повеселиться и расслабиться.
Я услышал, как телефонистка спрашивает, ответит ли Чарли на звонок за счет вызываемого абонента. Он согласился.
– Это друг Рэджа, – сказал я.
– Я узнал голос.
– У меня серьезные неприятности, мистер Кавендиш.
– Это верно, – согласился Чарли. – Ты получил ее? – Он имел в виду телеграмму в Токве.
– Да, спасибо.
– Не за что. Что я могу сделать для тебя, мой мальчик?
– Не могли бы вы встретиться со мной? Сейчас?
– Конечно. Где?
– Спасибо.
– Не за что. Где?
Немного помолчав, я произнес:
– «Он оглядел пустынную страну…»
Я умолк, и Чарли завершил фразу из «Потерянного рая» Мильтона.
– Совершенно верно, – сказал я.
– О’кей. Я понял тебя. Буду там через тридцать минут. Войду первым и заплачу за тебя. Нужно тебе что-то особенное?
– Да, работа.
Издав скрипучий смешок, Чарли повесил трубку.
Внутри света нет, но в огромное окно, которое образует стену маленькой комнаты, безжалостно светят два фонаря, сделавшие бы честь средней зенитной батарее. Вид из окна импрессионистический; внешний мир размыт горячей водой, постоянно капающей и стекающей струйками по стеклу. Бесконечные потоки воды, обрушивавшиеся на красные камни пола, обеспечивали потогонному жару фон из жутких звуков. Сквозь густой пар едва виднелось тело Чарли в бледно-розовых и белых пятнах, обернутое небольшим хлопчатобумажным полотенцем в полоску.
– Отличная идея, – сказал Чарли. Он был на шесть дюймов ниже и смотрел на меня яркими близорукими глазами, сейчас блестевшими больше
Кто-то с громким всплеском прыгнул в бассейн с холодной водой.
– Турецкие бани, – проговорил Чарли, – и поспи здесь, если хочешь.
Боль начинала выходить через поры. Я сказал:
– Понимаете, мистер Кавендиш… – влажный жар обжег заднюю стенку легких, когда я открыл рот, – мне не к кому больше было обратиться.
– Все нормально. Да я бы не знаю что с тобой сделал, если б ты не пришел к своему дяде Чарли.
Это была наша шутка, точно такая же, как и строки из «Потерянного рая», процитированные Чарли в парной во время наших прошлых посещений. Чарли смотрел на порезы на моем лице и щеку в кровоподтеках. Вероятно, из-за пара они проступили отчетливее.
– Такое впечатление, будто ты попал в уборочный комбайн, – мягко заметил Чарли.
– Да, а теперь они прислали мне счет за повреждения.
– Продолжай. Какая наглость, – серьезно проговорил Чарли, потом издал свой скрипучий смешок.Мою ночевку в другом месте, а не у него, Чарли даже не рассматривал. Хотя турецкие бани – прекрасная терапия, я все еще был слаб, как нахлебавшийся воды котенок. Я позволил ему усадить меня в его «хиллман» 1947 года, запаркованный прямо у двери на Джермин-стрит.
Утром в субботу я проснулся в кровати Чарли – сам он провел ночь на диване. Стоял запах свежемолотого кофе, слышалось шкворчание жарящегося бекона, а большой камин, топившийся углем, достиг той степени совершенства, которой стремились подражать производители пластмассовых фасадов для электрических каминов.
Я не очень силен в угадывании чисел, поэтому, по самой грубой возможной оценке, сказал бы, что маленькая квартира Чарли вмещала три тысячи книг. В этом убеждало то, что ни в одной из комнат практически не просматривались стены. И однако мне не хотелось бы, чтобы у вас создалось впечатление, будто все это книжки в бумажной обложке типа «Бродяги из ущелья Покойника». Нет, именно из-за этих чудесных книг Чарли Кавендиш не приобрел после 1947 года новой машины.
– Ты проснулся, – сказал Чарли, входя в гостиную с большим белым кофейником. – Континентальной обжарки. Подойдет?
Я надеялся, что не превращаюсь в ту разновидность фанатиков, у которых, прежде чем предложить им чашку кофе, осведомляются, годится ли такая смесь.
– Отлично, – ответил я.
– Музыка тебе не помешает?
– Нет, она пойдет мне на пользу.
Чарли подошел к стереосистеме. Она представляла собой массу всяких устройств и разнообразных составляющих, соединенных между собой петлями провода, лейкопластырем и обломками спичек. Чарли поставил огромный сияющий долгоиграющий диск на тяжелую вертушку и осторожно опустил алмазную головку. Странно, что выбрал он 41-ю симфонию Моцарта, ибо вторая часть вернула меня прямиком в тот вечер, когда я сидел с Адемом, слушая пение славки-черноголовки. Сколько же прошло времени?