Седой
Шрифт:
– Папа! Папочка-а! – наконец прорвало Костю.
Он с недетской силой рванул тяжелый засов, выскочил из кладовки и бросился в прихожую.
– Ма-а-а!!! – закричал он не своим голосом.
– Кончайте пацана! Быстрее! – заорал кто-то из грабителей.
Третьего выстрела Костя уже не услышал – нестерпимая боль расколола его сознание, и он погрузился в звенящую пустоту…
– Мне это надоело! Слышишь – надоело! Я видеть его не желаю!
– Вирочка, милая, как ты можешь так говорить? Как тебе не стыдно?!
– Не стыдно! Он чужой нам, чужой! Ты понимаешь это, олух царя небесного?
– Эльвира!
– Вот и катись ты… со своим племянником куда подальше! Он дефективный какой-то, я его даже боюсь.
Все время молчит, волком смотрит, того и гляди ножом пырнет.
– Он сирота, Эльвира… Он столько пережил, столько страдал.
– Ах, сирота, ах, страдалец! Отдай его в детдом, ему там самое место. Забьется, паразит, в угол и сидит сиднем, не улыбнется никогда, не поможет. А жрет в три горла.
– Эльвира, ты к нему несправедлива. Он очень способный, умный мальчик. И к тебе он хорошо относится. К тому же эта квартира… м-да… Ну, ты сама знаешь…
– Квартира?! А вот фигу не угодно ли тебе, охломон! Это наша квартира! Ишь как запел, сродственничек. А мне плевать, слышишь, плевать! Да если я захочу…
Костя не выдержал, отвернулся к стене и накрыл голову подушкой.
Голоса в соседней комнате приутихли и стали напоминать ворчание вечно ржавой воды в унитазе…
С той поры, как Костя очнулся на больничной койке, он будто закаменел. Ему повезло – пуля лишь скользнула по голове, вырвав клок волос вместе с кожей. На похоронах отца и матери он не проронил ни слезинки – стоял молча, с потухшим взглядом и прямой спиной.
После поминок Костя куда-то исчез и вернулся домой только через три дня. На расспросы, где он был, не мог ответить ничего вразумительного. Похоже, что он и сам этого не помнил.
Со дня похорон в его курчавых волосах появились седые волоски, а виски и вовсе побелели. На школьных переменах Костя уходил подальше от шумных сверстников и, спрятавшись в многоквартирном недостроенном доме напротив школы, о чем-то мучительно думал. В такие минуты его лицо с резко очерченными скулами кривилось в гримасе, напоминающей плач.
Но черные, как ночь, глаза Кости оставались сухими, неподвижными, и лишь холодный беспощадный огонь бушевал в глубине зрачков, да ногти впивались в ладонь до крови. И никто и никогда не видел на лице мальчика даже подобия улыбки.
После смерти родителей его забрал к себе дядя, Олег Сергеевич, родной брат матери. Эльвира, жена Олега Сергеевича, существо злобное и недалекое, невзлюбила Костю с первого дня знакомства. Правда, до поры до времени, пока они не обменяли свою коммуналку и квартиру Костиных родителей на просторную трехкомнатную квартиру в центре города, Эльвира помалкивала, даже пыталась быть доброй и приветливой. А потом ее отношение к Косте резко изменилось. По любому поводу, но чаще просто так, из-за своего дурного характера, она начала на него покрикивать, а однажды хотела ударить. Но, встретив во взгляде рано повзрослевшего подростка холодную ярость, стушевалась и свою злобу стала вымещать на муже.
Костя часто слышал их перепалки на кухне, когда Кобра (так про себя он прозвал Эльвиру), швыряя на пол жестяные миски, шипела: «Не-на-ви-жу. Почему я должна на него работать?
В такие моменты она и впрямь смахивала на змею.
Неподвижные коричневые глаза под низким, скошенным назад лбом излучали жестокость; необъятный бюст и жирные складки туловища колыхались под замусоленным халатом, как плохо застывший студень; длинные ноги, которые она тщательно брила едва не каждый день, казались раздвоенным хвостом неведомой науке огромной змееподобной рептилии.
Однажды Костя не выдержал и сбежал к бабушке Лукерье.
Горе совсем согнуло ее, но она не роптала на судьбу, лишь подолгу молилась перед иконами в красном углу избы и все сокрушалась: вот, в церковь бы сходить, да уж больно далеко она, в райцентре, туда, поди, верст двадцать будет, не меньше, а силенок маловато, ноги не носят. Была в деревне церквушка, да вот беда-то какая, сломали ее в двадцатые годы коммунары, прости их, неразумных, Господь…
Косте бабушка обрадовалась несказанно. Угощала его ватрушками, парным молоком (соседи приносили), а по вечерам подолгу сидела у изголовья Костиной постели, гладила сухонькой рукой его кудри и рассказывала, рассказывала…
О чем? О многом, что она видела перевидела на своем веку. Но Костя мало вникал в смысл ее речей, сплетавшихся в кружева добрых и ласковых сновидений.
Недолгим было Костино счастье – вскоре приехали Олег Сергеевич с Эльвирой и увезли его в город. Бабушка Лукерья стояла у ворот, прижав кулачки к груди, и беззвучно плакала.
Такой она и осталась в его памяти. Месяц спустя ее не стало. Костю на похороны не пустили.
Развязка наступила совершенно неожиданно. И причиной событий, круто изменивших жизнь Кости, стал его двоюродный брат Георгий, или Жорж, как его выспренно величала любвеобильная мамочка Эльвира.
Жорж был погодок Кости, учился с ним в одном классе и слыл среди учеников отпетым негодяем, хотя в учебе был прилежен и пользовался расположением классной руководительницы, подружки Эльвиры. Жорж, как и его мамочка, считал Костю «пришибленным», а потому особо с ним не церемонился.
Был он покрупнее Кости, пошире в плечах, хорошо кормленный, и отличался наглой вальяжностью, присущей городским отпрыскам номенклатурных семей, – Олег Сергеевич теперь занимал весьма важный пост в партийной иерархии области. Жорж помыкал Костей, как хотел, доводя его издевками до белого каления. Но Костя сносил все с удивительным терпением и, по своему обыкновению, молча, что только раззадоривало Жоржа и подвигало его на новые подлости. И однажды Жорж все-таки нашел самое уязвимое место в глухой защите Кости.
Он коснулся памяти погибших отца и матери, светлые воспоминания о которых служили Косте единственным прибежищем в удушающей атмосфере неприятия и злобы, воцарившейся по милости Кобры в квартире родственников. Это была обычная сплетня, грязная, гнусная, приплевшаяся из завшивевших коммуналок в респектабельную квартиру, где и нашла подходящую почву.
Сплетня попалась на зубок Эльвире, а она свой язык в присутствии Жоржа не придерживала.
Ну, и ее достойный сынок в один из вечеров не преминул все выложить Косте, присовокупив кое-что и от себя. Дикая, всепоглощающая ярость на какое-то мгновение помутила рассудок Кости.