Седьмая раса
Шрифт:
Уже вполне сложившийся в обычные легкие клубы дым от ритуального костра вдруг резко и невероятно быстро вспух, вновь превращаясь в черный непроницаемый столб, бесшумно и мощно пошел вверх, мгновенно поглотив стрекочущий вертолет.
— Что за черт! — заорал пилот, внезапно лишившийся и зрения, и слуха.
— Выруливай! — крикнул стрелок, пытаясь вглядеться в непроницаемую черную пелену, наглухо запечатавшую кабину пленкой липкой и жирной сажи.
В эту секунду разом погасла вся приборная панель, и смолк двигатель. Тишина, заполнившая кабину совершенного летательного аппарата, была такой же абсолютной и всепоглощающей, как и тьма за ее пределами.
Долю
Прогремел взрыв. Странно глухой, словно задавленный со всех сторон стенами черного столба, все еще грозно качающегося над сопкой.
Внутри столба что-то дребезжало и грохотало, пару раз из боковых закруглений вырвались жадные и горячие языки огня, и через пару минут все было кончено.
Гигантский графитовый карандаш стал стремительно светлеть, растворяясь в воздухе, сливаясь с небом, сопками, камнями.
Еще несколько жутких минут, и легкий ветерок согнал с каменного лба скалистой гряды последние игривые клочки дыма. Наступила тишина. Спокойная и бесчувственная.
Чуть в стороне бесшумно и бездымно догорала какая-то деталь вертолета. Вокруг сейда, на потемневшей от копоти траве, кучей ненужного лома застыло то, что осталось от стремительной и мощной машины. Согнутый, словно руками гигантского мистического колосса, пропеллер, боковины развалившейся на части кабины, обломанная нога одного шасси. Прямо на верхушке черного камня, будто специально выложенные для устрашающего обозрения, лежали два обгоревших тела. Впрочем, то, что это именно тела, можно было лишь предположить, так изломаны и обуглены оказались останки.
Странное действо, которое продолжалось в пещере, все меньше походило на обычное современное людское сборище и все больше — на древний и непонятный обряд.
Главную роль в нем играла блондинка. По-прежнему сидящая на возвышении, словно парящая под освещенными сводами, женщина раскачивалась из стороны в сторону, полуприкрыв глаза. На ее красивых губах блуждала невнятная счастливая улыбка, словно она наблюдала что-то свое, ведомое только ей, необыкновенно манящее и прекрасное. Словно она пребывала в ином мире, видимом только ей и подвластным лишь ее пониманию.
Руки, казалось, жившие отдельно и отстраненно от тела, плавно взмахивали жезлом, повинуясь которому, люди, находившиеся внизу, немедленно меняли направление движения.
Блондинка время от времени пригубляла питие из золотой чаши и, красиво склоняя голову, не открывая глаз, блаженно вдыхала густой пряный дым, струящийся из металлической треноги, укрепленной у «трона». Следом за ней те же самые действия повторяли люди. Один из них делал точный и широкий шаг, перехватывая чашу из рук женщины, вкушал из нее сам и тут же передавал другому, чтобы склонить лицо к благовонной дымной струе.
Чаша делала круг и вновь возвращалась к блондинке, которая принимала ее одним движением, не поворачивая головы и не глядя на руку дающего.
Глаза же движущихся по кругу людей, напротив, были широко и радостно открыты, словно вбирали в себя редкостной красоты зрелище. И парящую в невесомости блондинку, и мягко струящийся свет, и завораживающую музыку собственных голосов и собственных же движений.
Наконец, блондинка приоткрыла
Женщина странно заерзала на голубой подушке, не открывая глаз, стянула с правой руки кошачью варежку, запустила ладонь в складки звездчатого плаща, куда-то между ног, в собственную промежность, и через секунду подняла ее вверх. По ее пальцам яркими алыми ленточками струилась кровь.
Гул голосов присутствующих перешел в восторженный вздох восхищенного облегчения.
Едва взглянув на руну, находящуюся в вытянутой руке мужчины, блондинка быстро провела по ней пальцами, окрасив табличку своей кровью. Снова прикрыла глаза, погружаясь в состояние транса, и начала говорить. То медленно, то убыстряясь в завораживающем ритме речи, с губ женщины слетали слова, чтобы тут же превратиться в самостоятельную живую субстанцию. Блондинка уже начинала новую фразу, а только что завершенная еще плыла в воздухе, расслаиваясь на звуки, наполняя своим таинственным звучанием волшебно освещенную пещеру…
Говорила она по-немецки. Однако все присутствующие понимали ее превосходно, словно происходящее действо вершилось не в скалистой тундре Кольского полуострова России, а в середине Европы, где этот язык был привычным, потому что — родным.
Наконец, мужчина, снова поклонившись, отошел, и его место занял следующий из присутствующих. Блондинка снова погрузила пальцы под белье.
Первый вице-губернатор Мурманской области Михаил Шубин набрал знакомый номер.
— Петр Петрович, Васильева не будет, вся надежда только на тебя.
— Его нет в городе? Он в отъезде?
— Да… Его вообще больше нет. Он погиб.
— Не может быть! Как же так? Когда? Что случилось?
— Несчастный случай. Как Федор?
— Держим. Будем переводить в капсулу. Только… — Главный врач областной больницы замолчал. Капсула, то самое чудо японской техники, имела смысл лишь в том случае, если ожидалась конкретная и близкая помощь. В сложившейся же ситуации, когда врачи совершенно не знали, что делать, а специалист, на которого возлагалась единственная надежда, был мертв… — Михаил Федорович, в капсуле мы можем продержать парня сутки. А что потом?
— Так держите! — прорычал вице-губернатор. — Я вернусь через пару-тройку часов, к утру. Задействуем Москву. На Васильеве экстрасенсы не кончаются! Вызовем самых сильных.
— Но… капсула сейчас занята, там девочка, роженица…
— У меня один сын, — процедил в трубку Шубин. — Один, понял?
— Понял, — согласился главврач. — Я жду вас у себя. Не волнуйтесь.
Влад Рощин, в оцепенении наблюдавший из узкой щели между двумя камнями апокалипсическую картину гибели вертолета, выполз из укрытия, тяжело поднялся на ноги. По обе стороны ребра сопки, на которой он стоял, пребывала смерть. Пять окоченевших в последних судорогах фигур внизу, яркие, как жуткие диковинные цветы на праздничной зелени, и два черных обугленных трупа на косо срезанной вершине умолкшего сейда.