Считаные дни
Шрифт:
— Не думаешь же ты, что я не понял.
— С чего тогда Мариус? — спросил Иван и перешел на сербскохорватский. — За что?
Тогда отец поднял указательный палец.
— Мы говорим по-норвежски, — заметил он. — На людях мы говорим по-норвежски.
Таков уж был Драган Лескович; дома, в четырех стенах, он мог наполнить бокал сливовой ракией, привезенной с Балканского полуострова, и выпить сливовицы, когда находился подходящий повод, или завести пластинку с Дино Мерлином или группой «Биело Дугме» — включить на грохочущем проигрывателе на полную катушку, а самому подпевать. Но все
И вот они остановились возле «тойоты». Изначально это была развалюха, которую Драган Лескович довел до ума, две свободных руки и ящик с инструментами — так он обычно объяснял при случае.
— Почему? — повторил Иван по-норвежски.
— Вот именно это я и пытаюсь вбить в твою башку, — ответил отец.
— Что они назвали неправильное имя?
— Что, пока есть кто-то с норвежским именем, он всегда будет первым.
Отец вставил ключ в замок на дверце багажника, повернул его — металл неприятно заскрежетал при повороте замка — и забросил сумку с формой в багажник.
— А кто-то это слышал? — спросил Иван. — Мне было слышно только свист и рокот из громкоговорителя.
— Да это в любом случае неважно, — отмахнулся отец.
— Ну почему?
— Здесь дело принципа.
— Ну да. — Иван слизнул тающий лед с пальцев и огляделся по сторонам, выискивая глазами, куда бы выкинуть палочку.
— Я направлю жалобу, — заявил отец.
— А это обязательно? — спросил Иван.
— Они не смогут уйти от ответственности. Так же, как и ты не сможешь убежать от своего имени. Я направляю жалобу.
Клуб полностью признал свою ошибку. Это значит, никто из секретариата не смог ни припомнить, ни подтвердить тот эпизод, но в ответном письме они сообщили, что в целом хотели бы извиниться за недоразумение и путаницу в именах, которая могла кого-то обидеть.
Сестра Ивана Александра, которая была на три года старше него, ироничная и демонстрировавшая успехи в учебе, посчитала, что письмо было написано в саркастическом стиле. «Представляю, как они сидят там, за воротами стадиона, и смеются над тобой!» — сказала она и фыркнула в сторону отца. Но Драган Лескович был удовлетворен. Это вопрос порядочности, считал он, вопрос принципов и важности говорить в открытую. В то же время этот эпизод еще раз доказал то, что он и так знал: в выражении «имя никого не портит» правды нет.
Но там, где лежит Иван Лескович, накрытый чистым белоснежным больничным одеялом с голубым логотипом больницы, нашитым сверху наискосок, кажется, что правда отцовского нерушимого утверждения крошится и осыпается прямо у него на глазах.
— Иван, — протягивает медсестра. — Вот это имя мне нравится.
Она стоит в ногах кровати и смотрит в его медкарту. Под ее белым халатом выдается округлившийся живот, и краешек карты упирается в него.
— У меня, кажется, был прадед, которого звали Иван, — продолжает
— Надо же!
— Да, — кивает медсестра и проводит рукой по животу. — И вот только недавно мы узнали, что там мальчик, так что я в активном поиске какого-нибудь славного мальчишеского имени.
Она смеется. Во лбу у Ивана что-то равномерно стучит. Он старается лежать неподвижно, потому что от каждого движения боль расползается по всему телу, проникает под череп и спускается к затылку.
— Или нет, — говорит медсестра, — это, скорее всего, был мой прапрадед.
Когда Иван прищуривает глаз, который не распух, он может разобрать буквы на бейдже, прикрепленном у нее на груди с левой стороны халата: «Сольвейг Хелене». Светлая коса вдоль спины, круглые румяные щеки — Сольвейг Хелене, ей-то не от чего убегать.
Она смотрит на него с искренней заботой. Все в больнице именно такие. А еще они знают его имя. И откуда он родом — они, естественно, знают и это тоже, раненый заключенный, потенциальная опасность, обуза для нормального общества, чужестранец. И все же они выхаживают его с тем же уважением, как если бы его звали Уле Хансен. Или Мариус Бротен. Даже полицейский из конторы ленсмана в Лэрдале, который дежурит в коридоре, настроен по отношению к нему дружелюбно. Сегодня утром пришел еще один и представился. «Футболом интересуетесь?» — спросил он и протянул ему спортивное приложение к газете «Верденсганг».
Он же не мог знать о его дислексии. На первой полосе приложения была статья про футбольный клуб «Барселона», они выиграли важный матч. Иван разобрал по слогам заголовок и вступительный абзац, в котором Ивана Ракитича называли лучшим игроком на поле, «жемчужиной средней линии», как написала «Верденсганг».
— Как вы сегодня себя чувствуете? — спрашивает Сольвейг Хелене.
— Даже не знаю, — отвечает Иван.
— Здесь написано, что рана выглядит неплохо, — поясняет медсестра, водя пальцем по журналу.
— Чешется, — признается Иван, — под бинтами.
— Значит, заживает. А как голова?
— Кажется, на месте, — улыбается Иван.
— Было бы хуже, если бы это было не так.
Она кладет руку на живот и негромко смеется. Иван кивает. Головная боль растекается во все стороны, блестящие желтые таблетки и тошнота, которая словно плещется где-то внутри его тела, как вода в бутылке.
Он закрывает глаза. Боль медленно проходит, но тошнота остается и перекатывается вместе с чем-то еще, ползучим и прохладным движением вверх вдоль позвоночника, Иван чувствует, как нарастает страх, но он прогоняет его, сплетает руки поверх одеяла и сосредотачивается на том, чтобы с выдохом избавиться от него.
— Все в порядке? — спрашивает Сольвейг Хелене, она приблизилась к нему, голос слышится откуда-то сверху, со стороны тумбочки.
— Врач сказал, я здесь только на обследовании, — говорит Иван.
Он открывает глаза. Сольвейг Хелене смотрит на него сверху и кивает.
— Я считаю, что вас завтра могут отправить домой.
— Домой?
— Ну да, — отвечает она, — или… куда там.
Она краснеет, потом снова прикладывает руку к животу и переводит взгляд на журнал.
— Если ваше состояние не ухудшится, конечно.