Считаные дни
Шрифт:
— Кофе в кофейнике.
— Ну, не просто же так ты добровольно поднялась еще до того, как прозвонил будильник.
Мать улыбается и достает из холодильника соевое молоко; она начала пить соевое молоко, экологический продукт, его теперь завозят и в магазин «Куп» только из-за нее. На завтрак она ест овсяную кашу со свежими ягодами, а раньше утром к столу были бутерброды с салями или козьим сыром.
Кофе в чашке почти остыл, но Ингеборга все равно пьет. Только кофе не помогает, ничего не помогает от недосыпа; кажется, веки закрываются сами собой, колени прижимаются к стулу, руки, обхватившие
— Я подумываю поменять тут все на кухне, — говорит мать, наливая молоко в кофе, и кивает на светлые дверцы шкафов.
— Что? — переспрашивает Ингеборга.
— Анна Мари в прошлом году поменяла фасады, — продолжает мать и берет чашку в руки. — Сами внутренние стенки шкафов остались прежними, а фасады она все заменила, и еще рабочие поверхности, так что у кухни получился совсем другой вид.
— Я не нашла в ванной папиных вещей, — меняет тему Ингеборга.
Мать подносит чашку к губам, дует на кофе и смотрит на Ингеборгу поверх чашки. Только когда она вот так вытягивает губы трубочкой, морщины на ее лице становятся заметными.
— И в гардеробе практически нет его вещей, — продолжает Ингеборга. — Надеюсь, ты не трогала его книги.
Браслеты звякают, когда мать ставит чашку на стол.
— Я вот уже не понимаю, чего тебе надо, — говорит мать. — Ты что, считаешь, что я должна была позвонить тебе, прежде чем выбросить его зубную щетку?
— Нет, — отвечает Ингеборга.
— Я же не могу жить в эдаком музее.
Она смотрит на Ингеборгу мягко, но в то же время во взгляде ее читается раздражение, под этим взглядом Ингеборга всегда чувствует себя глупым несмышленышем.
— Да нет, — сдается Ингеборга. — Я же понимаю.
Мать тянется за черной кожаной сумкой — это особый подарок от подруги на пятидесятипятилетие, которое она отметила в прошлом году.
— Я просто имела в виду, что чувствую себя здесь немного странно, — произносит Ингеборга.
— Да, это я понимаю, — отзывается мать. — Девочка моя.
Она быстро улыбается, извлекая из сумочки тюбик губной помады и маленькое блестящее зеркальце, ее улыбка кажется такой открытой, теплой и искренней; Ингеборга смотрит на мать, та подносит зеркальце к лицу и вытягивает губы. Всегда в те минуты, когда Ингеборга сидела вот так же за завтраком перед тарелкой с воздушным рисом или хлебцами с семечками и козьим сыром, размятой малиной из собственного сада, медленно ела и наблюдала за тем, как мать быстрыми движениями наносит помаду — ее губы делались алыми и пухлыми, и вот тогда она видела перед собой именно такую мать, о которой мечтал любой. В детстве Ингеборги подружки не раз признавались ей в том, что, если бы они могли, выбрали бы себе именно такую мать, как у нее.
— А это ты видела? — спрашивает мать и вытаскивает что-то из сумочки.
Это щипцы для волос. У Оды, соседки по общежитию, есть точно такие же, и весной она их использовала каждое утро, прежде чем сесть на велосипед и отправиться в Высшую школу торговли. Она была влюблена в одного парня в школе, и это длилось целую вечность, — ей приходилось вставать на час раньше остальных, чтобы колдовать с этими щипцами над своей прической, и когда однажды внезапно выяснилось, что объект
— Тебе обязательно нужно попробовать, — говорит мать.
— Ну, может, — кивает Ингеборга.
— Для растрепанных волос тоже подходит.
— Для растрепанных?
— Да.
Мать делает шаг в сторону Ингеборги, браслеты звякают, это вечная борьба — мать, угрожающая средством для укладки волос и щеткой, и Ингеборга со спутанными волосами, завывающая, что щетка дерет волосы. Она не причесалась, а просто собрала волосы в хвост, ей бы тоже не мешало накраситься, хотя бы попытаться скрыть темные круги под глазами и нанести румяна.
— Хочешь попробовать? — подступает мать, держа щипцы перед собой, ногти у нее накрашены жемчужно-розовым лаком, руки изящные, без колец.
— А где твое кольцо? — спрашивает Ингеборга.
Мать убирает щипцы и кладет их на стол рядом с вазочкой с авокадо, это еще один ингредиент в ее полезной диете.
— Ты что, уже не носишь обручальное кольцо? — удивляется Ингеборга.
Мать поджимает ярко-красные губы, на правой щеке возникает глубокая ямочка, она появляется и от улыбки, и за эту изюминку во внешности мать постоянно выслушивает комплименты.
— Я понимаю, что для тебя это непросто, — отвечает мать, и снова эта мягкая порицающая улыбка, прежде чем она добавляет: — Скорбеть можно по-разному.
Стрелки часов, висящих над дверным проемом, приближаются к половине восьмого. Остается всего каких-то пять часов до того, как Ингеборга окажется за тюремными воротами. Пять часов, которые она может заполнить, чем угодно. Но ей не хочется ничего. Ингеборга поднимается, все тяжелое — и голова, и мысли, и ноги, когда она делает шаг, и руки, которые ставят кофейную чашку в посудомоечную машину. Мать включает радио. Ведущий утренней программы рассказывает о погоде, говорит, что сегодня она будет переменчивой. Ингеборга берет мобильный телефон, выходит из кухни и направляется в свою комнату, чтобы позвонить врачу.
%
У главного врача муниципалитета Элизабет Ставрум темные коротко стриженные волосы и заразительный смех. К обеду она испекла булочки. Пока корзинку передают по кругу, Элизабет рассказывает рецепт и замечает, что тесто должно долго подходить.
— Овсянка и нут, — поясняет Элизабет. — Вряд ли есть что-то более полезное.
— Чудесно, — восклицает Гида.
— Точно, — подхватывает Вальтер.
А Элизабет со смехом обращается к Юнасу:
— Только не вообразите себе, будто я такое каждый день пеку.
Они сидят вокруг стола в комнате отдыха персонала. Гида, Вальтер, врач-интерн, с которой вчера в лаборатории он смог лишь поздороваться, — у нее тихий голос, анемичное лицо, она только недавно окончила медицинский в Тронхейме — и еще Элизабет. Когда сегодня рано утром Юнас пришел на работу, она поприветствовала его крепким рукопожатием — по всей видимости, слухи распространились до его прихода. «Только и разговоров что о вашем появлении, — сказала она, протягивая руку, — и о благоприятном первом впечатлении».