Счастливчик
Шрифт:
— Ты решила напиться? — спрашиваю.
— И поговорить, — кивает. — А что делать, если у нас с тобой по-другому не клеится?
Оригинальный материнский прием — напиться вместе с сыном. Что-то Морган ни разу не предлагала мне алкоголь — у нас с ней и так не было проблем с общением.
— Что? — тут же читает по моему лицу. — Не так должна вести себя образцовая мать?
— Это не худший из твоих поступков в роли моей матери, — отвечаю. Раз уж ей хочется поговорить начистоту — пожалуйста.
Наверное,
— Если бы ту дуру сегодня не пристрелили, остальные бы не угомонились, — говорит.
Дуру, значит?
— Ты хоть знаешь, как ее звали? — спрашиваю сквозь зубы.
Пожимает плечами.
— Роза… Розалия… Розарио… Нет, не помню. Смысл? Мы их кремируем. Никаких кладбищ и табличек.
Теперь и я выпиваю залпом.
— Думаешь, я чудовище? — вопрос звучит очень обыденно.
— Иногда, — признаюсь. — Часто, — добавляю, подумав.
В этот момент в дверь стучат. Изабелла собирается встать, но опережаю ее и иду открывать.
На пороге Мила с подносом, на нем — сухарики и какие-то орешки.
— Спасибо, — благодарю, принимая поднос из ее рук.
— Все хорошо? — спрашивает одними губами.
Знал бы я сам, хорошо это или плохо, но мы с Изабеллой впервые разговариваем мирно. Значит, хорошо.
Киваю и закрываю дверь.
Изабелла тут же тянется к орешкам, стоит мне поставить поднос рядом с бутылкой.
— Последняя поставка, — комментирует. — Мои любимые. Ешь, ешь, правда тощий совсем. Еду-то, которую набрал, наверняка, выбросил, стоило мне уйти?
— Выбросил, — подтверждаю.
— Упрямый, прямо как он, — вздыхает и снова наливает.
Кто такой "он", и так понятно.
— Гай сказал, у тебя его фото в комнате, — решаюсь, пока она готова говорить, а ее язык развязан алкоголем.
— И тут…
Изабелла тянется к кулону на своей груди, щелчок, и тот открывается. Там действительно фото моего отца, совсем еще молодого. Он и погиб молодым, в двадцать девять лет, но тут Александр Тайлер еще совсем мальчишка.
— А не много ли его спустя столько лет? — спрашиваю, когда справляюсь с шоком и обретаю дар речи.
— Много, — соглашается, — теперь, когда есть ты, в изображениях нет смысла. Ты — его точная копия.
Нервно смеюсь.
— Надеюсь, ты не заставишь меня перекраситься в брюнета? — и не повесишь на стену…
Изабелла хмыкает.
— Может, я и чудовище, но не идиотка, — а потом дергает цепочку на своей шее, та рвется удивительно легко, и вот кулон уже на раскрытой ладони. — На, возьми. У тебя-то с собой и фото его нет.
Беру, скорее, на автомате. Как любой ребенок, я любил своего отца и уважаю его память, но я не настолько сентиментален, чтобы таскать с собой его фото — это не улучшит мою память.
— Ты представить не можешь, как я его любила…
Что-то мне не
Алкоголь делает Изабеллу не только разговорчивее, но и проницательнее. Внимательно смотрит на меня, а затем выдает:
— Ты не понимаешь, почему я о нем и о нем, а не о тебе, да? — молчу. — Я сама думала об этом, — продолжает. — Я не хотела ребенка, я тебе говорила. Ты появился слишком неожиданно для меня, а потом я уехала. Я не успела тебя полюбить, понимаешь?
Это оправдание? Кажется, она считает, что да.
Качаю головой.
— Не понимаю.
— Знаю, — произносит неожиданно трезво, и мне приходит в голову мысль: не пытается ли она показаться пьянее, чем есть? — Я сознательно отказалась от тебя и смирилась. Не пыталась ни связаться, ни встретиться. Но теперь ты здесь. И я хочу быть тебе матерью.
Правда хочет, даже не сомневаюсь. Хочет, вот только ей безразлично, кто я и чего хочется мне. Будь на моем месте любой манекен, Изабелла относилась бы к нему точно так же.
И это неправда, что мне все равно, а я просто хочу домой.
Мне.
Не.
Все.
Равно.
Мы снова выпиваем.
Отличное все-таки у Томаса пойло — голова абсолютно ясная. А раз так, то Изабелла или выпила его уже чудовищно много, или притворяется.
— За что ты так с людьми на рудниках? — спрашиваю, возвращая стакан на тумбочку. — Это я нарушил твой приказ, они ни в чем не виноваты.
— Не виноваты, — не отрицает. — Но вход в шахту и так хорошо охраняется, гораздо лучше, чем наземные постройки. А ты все равно попробуешь туда прорваться.
— А если я пообещаю, что не стану? Ты вернешь их из-под земли?
— Ты соврешь, — отмахивается.
— Не совру.
— Ты и сейчас врешь, — на ее лице снисходительная улыбка.
Поджимаю губы. Вру.
Снова наливает. Интересно, Изабелла решила сама напиться до потери сознания или напоить меня? Пока не работает.
— Ты, я и Гай, — произносит после нескольких минут молчания, — мы семья, мы должны быть семьей. Долж-ны.
Придерживаю при себе мнение, что ни я ей, ни она мне ничего друг другу не должны, потому что Гай — мой брат, и мне это нравится, я хочу быть его братом, его семьей.
— Тогда полетели отсюда, — выпаливаю. — Так, как ты хочешь: ты, я и Гай.
Изабелла начинает смеяться.
— Сдурел? — выдавливает сквозь смех. — Меня пристрелят за предательство, а вас порежут на кусочки в назидание другим.
— Нет такого места, из которого нельзя сбежать, — настаиваю. — Ты здесь не последний человек, знаешь систему безопасности, лазейки…