Сцены любви
Шрифт:
– Подождите, – обрела дар речи Миранда. Они оба посмотрели на нее. – Зачем ты приходил, Фредди?
Он взглянул на открытую дверь и тяжело вздохнул.
– Я подумал, что вы могли бы найти для меня работу. По старой дружбе.
Миранда бросила на Аду удивленный взгляд через плечо Фредди.
– У тебя странный способ обращаться с просьбой.
– Я ненавижу просить. – Его бледно-голубые глаза были все покрыты сетью красных сосудов, которые, казалось, переходили в такую же сеть лопнувших капилляров на лице.
– Ты трезвый?
Он мысленно проклял ее, но
– Да.
– Мы здесь из милости, – честно призналась она. – Я не знаю, удастся ли мне найти для тебя что-нибудь или нет. Но я попробую.
Ада критически посмотрела на его костюм.
– Это лучшее, что у тебя есть?
– Да.
– Хочешь, чтобы я нашла что-нибудь другое?
– Это сойдет. Лучше сделай мне грим. Фредди попытался выпрямить свою сгорбленную спину.
– Вы будете мной гордиться, – пообещал он, когда Миранда вышла. – Вот увидите.
– Только бы нам не пожалеть об этом, – сказала Ада. – Теперь, Фредди, дружок, садись сюда и займемся гримом.
«Буря»
Пот струился по телу Шрива, даже подошвы его ног были влажными. Слава Богу, что он был в просторном одеянии, а не в лосинах. Иначе публика могла подумать, что он обмочил штаны.
Ища поддержки, он поставил правую ногу на свою первую метку. Это был небольшой деревянный брусок, который плотник приколотил у края рампы. Поставив ногу на него, Шрив становился за занавесом лицом к зрительному залу и, что еще важнее, к свету прожекторов во время своего выхода в первом действии. На полу находилось еще восемь других меток, расставленных под нужным углом, чтобы он мог занять правильное положение, произнося свои монологи или ведя диалог с другими актерами.
Миранда. Миранда! Черт бы ее побрал. Он хотел крикнуть ее, но занавес уже поднялся.
Актеры изображали сцену кораблекрушения. Их голоса раздавались среди звуков грома и ветра, долетавших из-за кулис.
– «Мы погибли! Молитесь! Погибли!»
Где же она? Где она? Он ничего не слышал из-за шума. Она могла бы стоять с ним рядом. Черт возьми! Ее выходы всегда выводили его из себя с самого первого дня, как он выпустил ее на сцену. Ее никогда не было там, где она должна была находиться. Ему не следовало вообще выпускать ее на сцену.
Нет! Это ей не надо было выпускать на сцену его.
Он не сможет сыграть эту роль. Он больше никогда не сможет играть. Даже роль Просперо была для него недоступна. Он непременно упадет или натолкнется на декорации или споткнется о доску пола. Даже если каждая неодушевленная вещь будет на своем месте, он вполне мог столкнуться с кем-либо из актеров, забывших свое место на сцене. Любой уход за кулисы может сбить его с толку. Ведь он ничего не видел.
Его секрет долго сохранить не удалось. Сначала об этом должны были знать только продюсер и режиссер. Потом пришлось рассказать художнику-декоратору и монтировщику декораций. И наконец, Бирсфорд, идиот, рассказал об этом всей труппе в первый же день репетиций. Несомненно добрая половина зрителей пришла
– «Спасите!.. Тонем!.. Тонем!.. Прощайте, жена и дети!»
– Миранда, – прошептал Шрив. Его голос потонул в грохоте тонущего корабля и криках актеров. Он позвал громче. – Миранда!
– «Да свершится воля Господня! Но все-таки я бы предпочел умереть сухой смертью!»
Актеры покинули сцену вместе с декорацией, которую словно бы унес ветер. Загрохотал гром. Именно в этот момент рука Миранды легла в его руку. Он содрогнулся всем телом.
– Я люблю тебя, – прошептала она. – Наш выход.
Он сделал глубокий вдох и вывел ее из грота. Они оба заняли место в центре сцены на возвышении. Новый раскат грома. Рабочие убрали затемнение с фонарей рампы, чей свет обжег лицо Шрива. Он все равно не видел его. Его глаза были закрыты, на веках лежали золотые блестки три четверти дюйма диаметром. Они отражали свет.
У зрителей вырвался восхищенный вздох, и они разразились аплодисментами. Шрив был в длинном белом парике, в который Ада вплела золотые нити. Он отпустил руку Миранды и поднял руки вверх. Его накидка, отделанная золотой каймой и украшенная кабалистическими знаками, ниспадала до самого пола. В правой руке он держал золотой жезл с изображением языков пламени на конце. Он поднял его над головой.
Тут же раздался раскат грома, и вновь вспыхнул свет.
Миранда, с распущенными волосами и обнаженным плечом, осыпанным золотой пудрой, опустилась на колени у его ног.
– «О, если это вы, отец мой милый, своею властью взбунтовали море, то я молю вас усмирить его».
Он опустил жезл и посмотрел на нее. От этого движения золотые блестки упали с его век, и когда он поднял голову, его черные глаза невидящим взглядом обратились к зрителям.
Провал произошел не по вине Шрива. Стоя за кулисами, Шрив и Миранда слышали, как актер, игравший Калибана, бессвязно бубнил слова своей роли.
Шрив по своей режиссерской привычке не выдержал.
– Где Боутрайт? Что, черт возьми, происходит с этим человеком?
Голос Миранды с отвращением произнес:
– Он пьян.
– Пьян? – возмутился Шрив. – Где режиссер? Кто позволил ему выйти в таком виде на сцену? – Он обвел невидящим взглядом кулисы, ища виновного. – Ты его видишь?
Миранда посмотрела через сцену на противоположную сторону.
– Вижу.
Подошедший Лоренс Боутрайт в буквальном смысле рвал на себе волосы. Его обычно спокойное выражение лица сменила маска неподдельного отчаяния: – Мне кажется, сейчас он не захочет нас слушать.
– Похоже. Публика замерла на своих местах. Прислушайся. Ничего, кроме редких покашливаний. Боже! Во что ты нас втравила?
Миранда похлопала его по руке. Она решила воздержаться и не говорить ему, что зрителям безразлично, хорошо или плохо играет Калибан. Они ждали Шрива. После первого действия новость о его слепоте, как огонь, распространилась по залу. Увидев качество игры своей звезды, Бирсфорд сам распространил ее.