Сан-Ремо-Драйв
Шрифт:
— Уехала? В самом деле? Когда-то это сочли бы счастливой развязкой.
— Счастливой развязки нет. Она увезла детей.
Возникла пауза. Потом Мэдлин сказала:
— И она вернет пупсиков, если я не поеду во Францию?
— Эрни так думает.
— А ты что думаешь?
— Не знаю. Марша порвала билеты. А теперь и племя подняло скандал. По поводу картин. По поводу нас с тобой.
— «О, мое детство, чистота моя! В этой детской я спала…» — Это мой монолог. Раневской. «Глядела отсюда на сад…» Знаешь, почему я позвонила? Завтра утром прослушивание. Рано.
— Мэдлин, согласись, это не самый удачный момент.
— Нет. Подожди. На самом деле — не подвезти. Ричард, Ричард, у меня неприятность. Вдруг почему-то не могу вспомнить свой текст. Он у меня в голове и вдруг вылетает. Беру пьесу и в первую минуту не могу вспомнить, какая у меня роль. Варя — молодая. Раневская — старуха. Полчаса назад я держала в руках книжку с пьесой и не понимала, зачем она у меня в доме. Ричард, я схожу с ума? Это нервный срыв? Мне не померещилось? Ты сказал, я не лечу в Париж? Ты так сказал?
— Слушай. Я, пожалуй, приеду. Черт, с меня течет, я из бассейна.
— Нет, нет. Не приезжай. У меня все в порядке. Не думаю, что это был удар. Просто petit mal, или как это называется. Короткий приступ. Давай по-прощаемся. Как цивилизованные люди. Ты должен сидеть здесь, сидеть, сидеть и ждать свою заблудшую жену.
— Десять минут, ладно? Потерпи, дорогая. Через десять минут я у тебя.
Я стал натягивать брюки, еще не положив трубку. Накинул рубашку, сунул ноги без носков в туфли, сбежал в гараж и вывел «бокстер», voiture de sport `a l'Alleman [104] d, как называла его Марша, питавшая слабость к французскому.
104
Немецкая спортивная машина ( фр.).
Я промчался по Сан-Ремо и, не останавливаясь, свернул на Сансет. По прямой, мимо клуба Ривьеры, оставшегося слева, я разогнался до 135 километров, потом, свернув на Амальфи, — снова до 135-ти. Под гору, к морю, на виражах покруче, чем в Сан-Франциско, меня то и дело заносило. На улице Сумак на краю каньона у Мэдлин была квартирка на верхнем этаже. Из окна открывался вид на уголок океана. Я поставил машину сзади ее потрепанного «вольво» и через ступеньку взбежал по наружной лестнице на третий этаж.
Мэдлин ждала на балконе среди горшков с растениями.
— Господи, какой топот, — посетовала она.
— Это ты нарушаешь покой горожан, — сказал я, отдуваясь. — Своим нарядом.
Несмотря на возраст, в смоляных ее волосах было всего несколько серебряных нитей. Сейчас волосы были распущены, как перед сном, и свободно падали на розовый свитер. Но озадачила меня легонькая лиловатая рубашечка, едва прикрывавшая складки под ягодицами. И в самом деле собиралась спать? Не восприняла мою настойчивость всерьез и не думала, что я приеду? Или меня соблазняют? Эта штука была не длиннее юбочки купального костюма или балетной пачки. Пришло на ум старомодное слово бесстыдство.
Мое
— Смотри. Нам везет. Полная. С дорожкой, как у Мунка.
— Ее красиво повесили. Ты за этим меня позвала. Помечтать?
— Удивляюсь, что ты вообще приехал, учитывая, что ты потерял своих пупсиков, своих мупсиков. Я знаю, какое мое место в этой очереди.
Я схватил ее за руку, повыше серебряного браслета, который подарил ей двадцать лет назад.
— Не пора ли оставить эту шутку? Она приелась за восемь лет.
— Ой! Отпусти к черту!
— Ладно. Не кричи. Тебя слышит вся округа.
— Знаешь, что я думаю, дорогой? Я думаю, мы должны начать сызнова. Здравствуй, Ричард. Ты осунулся. У тебя голодный вид. Я открыла бутылку вина. Я не ошиблась: ты не ел сто лет. Я приготовлю тебе цыпленка. Сделаю тебе салат.
Она взялась за незаправленную полу моей рубашки, повозилась с ней, потеребила. Дверь в квартиру за ее спиной была открыта. Теперь я услышал музыку из проигрывателя, гобои Вивальди. Почувствовал запах духов в ямке над ключицей, за маленькими ушами. Свободной рукой она собрала волосы и откинула назад.
— Ты поставил рекорд. Ты и твой «бокстер».
Я вошел за ней в квартиру, состоявшую из одной большой комнаты. Окна с противоположной стороны смотрели на вершину гребня; освещенные фонарями мошки бились о сетку на окнах, издававшую тихий гнусавый звук; другие неподвижно сидели на стекле, раскинув зеленые крылышки. Я остановился как вкопанный перед ее диваном. На кофейном столике рядом с ним горели две свечи, между ними — две бутылки вина, одна открытая, одна полупустая. Упомянутый цыпленок, противный цыпленок в марсале, и салат на тарелках были уже готовы. Что еще? В камине — огонь. Конечно, музыка. Конечно, «Шанель». Я удержался от смеха. Это было похоже на любительский театр. Сцена соблазнения в декорациях.
— Что еще за чертовщина? — спросил я. — Приглушенный свет и музыка. Духи и вино. Только не говори, что спроворила это за десять минут.
Она села на диван, подобрав под себя ноги, как студенточка.
— Ну, я надеялась, что ты приедешь. Зная тебя, даже рассчитывала.
— Так нет никакого прослушивания, а? И паники из-за того, что забываешь текст? Тебе рассказали про Маршу. Наверное, рассказали про ребят. Поставлю-ка варить рис.Черт возьми, Мэдлин! Тебе не пришло в голову, что это будет… довольно прозрачно?
— Ричард, дорогой. Не наседай на девушку. Восемь лет прошло.
— И вырядилась, как проститутка!
— Тебе ли читать нотации? Десять минут! Вот за сколько ты домчал из Ривьеры. Мы оба знаем, зачем ты приехал. Переспать. За другим со скоростью сто тридцать километров не ездят.
Я подумал над ее словами.
— Может быть, я…
— Может быть!Я слышала, как твои шины визжат на Амальфи.
— Потому что ты меня напугала. Своими притворными жалобами.