Сан-Ремо-Драйв
Шрифт:
Потом на фоне мерцающих огней обозначился темный силуэт. Он был высокий, как жираф в «Ковчеге», и такой же тощий. Пристань с иллюминацией виднелась как бы сквозь его скелет. Но жираф этот был живой, он двигался. Вернее, на нем что-то двигалось. Послышался приглушенный возглас, смех, крик. Спотыкаясь, я двинулся вперед. Проморгался и увидел ясно: это была вышка спасателей, на зимние месяцы покинутая. Кто-то вскарабкался по ее укосинам и, качаясь, стоял наверху.
— Струхнул! Струхнул! — это был голос Майкла. — Прыгай! Прыгай давай.
Я стоял, и слезы душили меня, не давали
Вторая обезьяна вскарабкалась на вышку и замерла на краю.
Раздался торжествующий смех. Эдуард крикнул:
— Ха! Ха! А теперь кто струхнул?
— Джеронимо! [110] — Майкл прыгнул в темноту и приземлился на четвереньки.
Словно загипнотизированный, я смотрел, как на фоне огней возникает еще одна, гориллообразная, фигура. Мартышки заплясали вокруг нее.
110
Джеронимо (1829–1909) — вождь апачей. Возглавлял борьбу индейцев против захвата их земель. Его имя стало боевым кличем американских парашютистов перед прыжком.
— Твоя очередь! Твоя очередь! Ты обещал!
— Нет, мне страшно. Я старый. Я переломаю себе кости.
Так протестуя, большая черная фигура взобралась по перекладинам на вышку. Слышно было тяжелое дыхание с табачным присвистом.
Размахивая руками и болтая ногами, мой брат Барти бросился вперед и, вместо того, чтобы мягко приводниться, грохнулся на землю.
Я почувствовал ногами сотрясение почвы.
— Барти! — закричал я на бегу. — Ты цел?
— Папа! — крикнул Эдуард.
— Папа! Папа! — крикнул Майкл.
Они кинулись ко мне.
Бартон медленно поднялся.
— Привет, брат! Ты видишь? Барти их потерял. Барти их нашел. И все — сам.
Я упал на колени и обнял детей. Я ощупывал их в темноте; они целовали мне руки, целовали и целовали. Словно я был властелином.
Втроем мы с трудом поместились в маленький «бокстер». Ребята мгновенно уснули на соседнем сиденье. Я медленно ехал вдоль океана, мимо толстой пушки с ядрами, под пересаженными пальмами. Повороты и зигзаги Амальфи я одолевал ползком. Мальчики спали, сцепившись руками, переплетясь ногами, как, наверное, в чреве их несчастной матери. Примерно через полчаса я свернул с Сансета и поехал вверх по кривому Сан-Ремо. Уже неподалеку от дома я увидел на рядке кипарисов мигающую полосу света. Я снял ногу с газа, и мы катились по инерции, пока впереди не показалась полицейская машина. Она стояла прямо напротив дома 1341. Один полицейский, без фуражки, сидел на пассажирском месте, другой, в фуражке, торчал между колоннами портика. Я включил вторую скорость и с ревом пронесся мимо патрульной машины вверх по улице. Ребята проснулись.
— Что такое? — спросил Майкл.
А его брат сказал:
— Разве мы не домой?
Мне было некогда отвечать. На двух колесах я взял поворот на Лукка, а потом еще один на Монако. На знаки
Голос у Эдуарда прерывался:
— Папа! Ты меня испугал. Что случилось?
— Ничего не случилось, — ответил я и затормозил перед светофором на Аллендорф.
Но что-то, конечно, случилось. Полицейские приехали либо арестовать меня, либо, что еще хуже, забрать близнецов. Неужели мир встал с ног на голову? Марша похитила детей, а в бегах — я. Загорелся зеленый свет. Я тронулся дальше, но уже с умеренной скоростью, 65. Меньше всего мне хотелось сейчас, чтобы меня остановили за превышение, или за неподачу сигнала, или за смену рядов.
— Я не спал, — сказал Майкл. — Ты проехал мимо дома.
— Куда ты нас везешь? К бабушке?
Куда же еще ты их повезешь?Это были слова Лотты. Но как раз туда я и не мог поехать. Если полиция еще не дежурит на углу Оукхерст, то мать незамедлительно сообщит ей с гордостью о своем прибавлении. Дом Эрни был всего в нескольких кварталах, в Брентвуде. Ехать туда? Или остановиться в гостинице? А можно было так и ехать прямо-прямо, через горы, через пустыню Мохаве в резервации Аризоны — куда, я боялся, могла увезти детей Марша. В вышине, слева, как парусник, севший на риф, или Ноев ковчег на Арарате, стояли залитые светом стены музея Гетти. Я перебрался на правую полосу, по развязке выехал на шоссе 405 в сторону севера и с некоторым опозданием ответил на вопрос сына:
— Нет. Мы едем к Джимбо. Я оставил там кое-какие бумаги. Может, заночуем у него. Вы поиграете с Ганнибалом и Цезарем. Согласны? Помните, как они таскали вас по листьям?
— Я помню, — сказал Эдуард.
Майкл добавил:
— Мы держались за их хвосты.
По шоссе мы проехали до бульвара Малхолланд, потом обогнули холмы и у Калневы перешли в нечто подобное свободному падению, закончившемуся у просторного одноэтажного дома на Гарвин-Драйв. Датские доги залаяли раньше, чем мы вышли из машины. Вышел Джимбо, в халате, в суточной щетине. Он взял ребят под мышки и внес в калитку.
— Вот и ужин для собачек.
Ребята завизжали: доги, большие, как лошади, прыгали вокруг них. Они и на дыбы поднимались, как лошади. Потом вся четверка затеяла возню на дворе. Я вошел в комнату Джимбо. Стены были увешаны моими картинами, а в промежутках — фотографиями родителей Джеймса — моего дяди Джули и Френсис, актрисы-ирландки, на которой он женился в тридцатых годах. На столе — остатки вчерашнего покера, недопитое пиво, соленые крендельки, вегетарианский соус, которыми мой двоюродный брат угощал партнеров.
— Инграсия уехала?
— На неделю. В Сан-Сальвадор, к родителям, — ответил Джимбо.
— Удачно. Мы бы остались на несколько дней, если ты не против.
Он почесал в остатках волос.
— Ну, конечно. Буду счастлив. Но что происходит? Марша не вернулась? Это она привезла ребят? Ты ведь в Париж? Я тоже туда лечу в конце января.
Собаки внезапно подняли лай. Зазвенел звонок. Джимбо глянул сквозь жалюзи.
— Полиция. За тобой, да? И за ребятами?