Сан-Ремо-Драйв
Шрифт:
Очередь Майкла:
— Семь дней Кванзы мы начинаем отмечать двадцать шестого декабря. Первый день — Умоджа, или единство, о чем гласит африканская пословица: «Я есть, потому что есть мы». Второй день…
— Я, — сказал Эдуард. — Второй день — Куджичагулия, или самоопределение…
— Куджичагулия! — Марша с силой опустила бокал на стол. Он не разбился, но вино разлилось по полировке.
— Сейчас принесу полотенце, — сказал я.
За спиной у меня, нараспев, как декламируют дети, Майкл произнес:
—
В кухне я сдернул с крюка полотенце. И остановился. Наверное, надеялся услышать смех, насмешливый возглас Марши или шмыганье носом, как после капель, и тявкающий хохоток мальчиков. Ни звука. Я прислонился к бачку с охлажденной водой, который изверг из нутра воздушную пробку. Кольнуло в виске, и я подумал: уж не передалась ли мне по воздуху, как инфекция, мигрень Марши. Освещение бассейна было включено, и сам бассейн выглядел из окна кухни как камень бирюзы в оправе. Да, такими торговали навахо на обочине шоссе, наряду с одеялами и перфокартами, и было это, когда мы с Маршей ехали забирать ребят. С полотенцем через плечо, как официант, я толкнул дверь в столовую.
Марша сидела, опустив голову на руки, и позвонки у нее на шее выступили, как у скульптуры Кете Кольвиц «Голодная женщина». Мальчики еще декламировали, но самодовольные улыбки уже исчезли. Вид у них был такой, как будто они очутились пленниками взбесившейся карусели. В голосе Майкла слышались исступленные нотки:
— Цвета Кванзы. Цвета: Черный, Красный и Зеленый. Черный — это лицо нашего народа…
— Красный — цвет пролитой народом крови…
— Зеленый — надежда нашей родины.
— Нашего народа, нашей родины. — Марша тихо повторяла последние слова каждой фразы. Когда я вошел, она подняла голову. — Вот как наши дети готовятся к Рождеству в школах Калифорнии. Умоджа! Куджича-фурыча!Почему не пляшут вокруг дерева, как друиды?
Я бросил полотенце на винную лужу и стал промокать.
— Зачем столько пены? Это всего лишь рождественские реверансы. Жест в сторону плюрализма.
— Плюрализма?Так они это называют? Это — возвращение к язычеству.
— А что это такое? — спросил Майкл. — Язычество?
Марша:
— Отсутствие веры в Бога. Или вера во многих богов — богов в камнях, в деревьях, в листьях… да кто их знает — в гудении холодильника…
— Как дядя Барти верит, — сказал Эдуард. Оба засмеялись.
Марша набросилась на них.
— Вы надо мной шутите? Как вы смеете? Там, откуда вы пришли, верят в шаманов. В шаманов с погремушками. От этого мы и хотели вас спасти.
— Не надо, Марша, — сказал я. — Это лишнее.
— Послушайте меня, дети. — Она отодвинулась от стола вместе со стулом. — Я не из Лос-Анджелеса. Уоттс, все эти беспорядки и злоба ко мне не имеют никакого отношения. В вашем возрасте, вы знаете, где я жила?
— В Сент-Луисе, Миссури, —
— Правильно. В лучшем районе Сент-Луиса. И тогда на Рождество мы ставили спектакль. Один год я была волхвом, один — пастухом, а один год — Девой Марией. Вы понимаете? «Где родившийся Царь Иудейский? Ибо мы видели звезду Его на востоке и пришли поклониться Ему». И волхвы шли за звездой, и пастухи шли за звездой и пришли в Вифлеем; а там — ясли. Вы знаете, что это такое, мои мальчики?
— Это куда малышей сдают? — высказался Эдуард, но тихо, чтобы не услышала мать.
— Это не хлев, — продолжала она, — как многие думают, а корыто в хлеву, из которого едят животные. И младенец Иисус лежал там в пеленках, потому что для этой бедной семьи не было места в гостинице. Представьте, дорогие, как преображались наши зрители в Сент-Луисе. Мерцает звезда, идут бородатые волхвы с дарами, и животные — один год у нас была живая овца, а чаще школьники на четвереньках, картонные свиньи и картонные коровы. Какие милые коровы! С благородными мордами! Да, возможно, Барти знает истину: в неразумных животных есть искра Божья. Вот почему они преклонили мосластые колени, и волхвы преклонили, и пастухи — при виде моего младенца и при виде меня. — Она подняла лицо, ее очки блеснули. — Мне было одиннадцать лет. Одиннадцать.
Наступило молчание. Я подумал о том, что христианство мощью своих символов вытеснило другие религии, от кровавой ацтекской до зороастризма, где свет борется с тьмой.
— Не плачь, — это сказал Майкл. Он сам сморщился от сочувствия к плачущей матери.
— Не надо. Пожалуйста, не надо, — упрашивал Эдуард.
— Мы должны радоваться, — закричал Майкл. — Я рад. Слышишь? Я выиграл у него оба сета!
— Не выиграл! — завопил Эдуард. — Ты жульничал. Мам, смотри! Я тебе покажу!
Он выхватил ракетку из спортивной сумки и вскочил с ней на стул.
— Нельзя заступать за линию. Пока не ударил по мячу. А этот жулик так и делает. Смотри, как жулик подает.
С этими словами Эдуард вскинул левую руку, подбрасывая воображаемый мяч, и ракетка, описав дугу, угодила прямо в центр хрустальной люстры.
Марша издала пронзительный вопль.
— Ой! Ой! — закричал Майкл. Он молнией вылетел из комнаты и взбежал по лестнице.
Эдуард застыл, глядя на блестящие осколки. Потом спрыгнул с розовой подушки антикварного стула и умчался за братом.
Марша продолжала вопить на той же ноте, как сопрано, у которой никогда не кончается дыхание.
— Перестань! Ты их напугаешь. Это всего-навсего люстра.
Она перестала. Вокруг нее валялись подвески, осколки хрусталя. Стеклянная крошка блестела на ее коленях.
— Бессмысленный ребенок. Невежественный мальчишка. На свете так мало красивых вещей.
— Тебя не ушибло? Не двигайся. Можно порезаться.
— Ты что, не понимаешь? Это вещь Лотты.
— Хорошо. Мы ей не скажем. Она не заходит в этот дом. Она никогда не узнает.