Сан-Ремо-Драйв
Шрифт:
— Ты уже обращал мое внимание на это чудо.
— Неужели?
— Неужели что?
Я решил, что лучше не объяснять. Словно главная улика в очень плохом детективе, уровень виски в бутылке был точно таким, как в тот день, когда мы покинули дом. Вместо объяснения я поднялся с кресла и схватил бутылку. Подолом рубашки протер кромки пыльных стаканов. И налил их доверху.
— За нас. За возобновление. В новом доме.
— Но это же старый дом? — возразила жена.
Кончилась последняя песня. «Кейпхарт» поднял механические руки, будто моля: еще. Я не шевельнулся.
— Что ты теперь слушаешь? — спросила Марша. — Кончились.
Не музыку я надеялся услышать.
Мы спустили воду из бассейна и на семь лет оставили его сухим. Потом, осенью 1992 года, снова наполнили, чтобы наши дети, усыновленные навахо, учились плавать.
— Большое озеро! — крикнул Майкл, увидев на заднем дворе голубую воду. И сломя голову кинулся к бассейну по недавно подстриженной траве.
— Я тоже! — крикнул Эдуард и, если бы я не поймал его, он прыгнул бы в воду.
Близнецам было три года. Мы привезли их из резервации только сегодня во второй половине дня. Со своими плоскими лицами и черными челками они могли сойти за китайцев. Совет племени настоял на том, чтобы мы прошли воскресный курс подготовки, проведенный в классной комнате, увешанной липучками, на которых мучались мухи. Мы делали записи, Марша и я, о Долгом пути [82] и значении песчаной живописи [83] , о жестокости Кита Карсона [84] и рождении человечества от Эсдзанадхи, матери-земли. И вот наши новые сыновья в коричневых курточках, коричневых штанишках по колено и новеньких «найках» очутились на Сан-Ремо-Драйв. Одно я знал точно, без всяких уроков: что их предки прибыли на этот континент задолго до долгого пути моих предков.
82
Долгий путь — переселение народа навахо с родины (штаты Аризона и Нью-Мексико) в резервацию Боске-Редондо, штат Нью-Мексико в 1864 г.
83
Песчаная живопись — у индейцев навахо и других картины из песка и иных сыпучих материалов, создаваемые в ритуальных целях и сразу уничтожаемые.
84
Кит Карсон (1809–1868) — военный, агент по делам индейцев. Участвовал в боях с индейцами.
— Нет, нет, нет! — пищал Эдуард, которого я крутил в воздухе.
— Меня тоже! — кричал Майкл. — Теперь меня!
— О, Боже мой, — сказала Марша, спускаясь по черной лестнице из кухни. Она успела переодеться из костюма в блузку и свободные брюки и надела шляпу от солнца. На подносе, который она держала в руках, стояли три стакана с лимонадом и один с вином и газированной водой, для нее. — Градусов тридцать пять. Давай пустим их в воду.
— Йе-е-й! — закричали навахо.
Они подбежали к лимонаду, выпили его, зажмурясь и держа стаканы обеими руками. Потом стали раздеваться.
Марша затащила кресло под полосатый тент, кончавшийся на полпути к бассейну и примыкавший к заднему фасаду. Мы познакомились после того, как она истратила на шесть моих абстракций целое небольшое состояние. «Тебя приобрести
— Вот так-то лучше, — она показала головой туда, где ее голые коричневые сыновья прыгали возле живой изгороди. — Вот как им нравится.
Я с удивлением увидел, что они не обрезанные. Их пенисы напоминали фиолетовые фиги, которыми они радостно бросали друг в друга.
Я снял туфли и носки, закатал брюки и, стоя на полукруглых ступеньках, спускавшихся в мелкую часть бассейна, крикнул:
— Сюда, ребята! Здесь можно ходить ногами.
Майкл — думаю, Майкл, потому что они были похожи, как два коричневых яйца в коробке или как две горошины в стручке, — не заставил себя упрашивать. Он прибежал вприпрыжку и бултыхнулся в воду. Ушел на дно и тут же выскочил в фонтане брызг.
— Смотрите! — крикнул Эдуард.
К моему ужасу, он спрыгнул там, где глубина была метра два. Но, как и брат, всплыл моментально. Оба, очевидно непотопляемые, стали вопить и брызгаться. Вопили они так громко, что я едва расслышал звонок телефона. Исолина, наша хорошенькая служанка, принесла аппарат на длинном шнуре.
— Мистер Ричард, вас дама.
Марша сказала:
— А, наверное, Лотта. Я обещала ей позвонить, как только приедем с мальчиками.
Я взял телефон и сел за один из железных столиков.
Марша, не поднимаясь из кресла, добавила:
— За все эти годы она ни разу здесь не была. Скажи, чтобы приезжала посмотреть на Эдуарда и Майкла. Скажи, что мы наполнили бассейн. Еще не поздно для une nage [85] . До чего же она любит плавать!
Но звонила не мать. Звонила моя модель.
— Это ты, Ричард? Ты можешь говорить? Или окружен новой родней? Своими пупсиками? Своими мупсиками? Своими мупупусиками. Или как там.
Я заткнул ухо пальцем от детских криков.
85
Плавание ( фр.).
— Да, — сказал я как можно более нейтральным тоном. — Я вас слышу.
— А. Поняла. Марша тоже здесь. Ничего не говори. Просто усвой, что я тебе скажу. Ты думаешь, что можешь отделаться от меня? Теперь? После стольких лет? Думаешь, можешь разжиться целой новой семьей? Муж, жена и очаровательные мупупусики? А если я решу поднять шум? Устрою безобразие? Я ведь способна. Ричард? Алло? Ты слышишь, любовь моя?
— Да, я слышу. Мы приехали час назад.
— Говнюк. Я отдала тебе сердце! А, я слышу их смех. Их боевой клич! Звучит прелестно. Зачем ты показал мне их фото? Я не могу выбросить из головы эти бежевые мордочки. Я тебе завидую. Я сгораю от ревности, проклятый везунчик. Пожелай чуть-чуть везенья своей старой подруге, а? Как думаешь, поздновато ей начинать счастливую жизнь?
В трубке щелкнуло. Раздался длинный гудок. Я сказал, наверное, излишне громко:
— Да. Спасибо за заботу. Непременно. Передам. До свидания.
— Кто звонил? — спросила Марша, убрав с солнца бледную ногу.
— Миссис Уильямс. Кажется, так ее фамилия? Из Блэк-Месы. Шейла Уильямс. Хотела узнать, благополучно ли мы доехали. Просила передать привет мальчикам.
Марша подняла острый подбородок и острый нос, как будто буквально запахло враньем. Но сказала только: