Самурай (пер. В.Гривнин)
Шрифт:
– Вновь обращаюсь к вам, Ваши преосвященства. Мне бы хотелось, чтобы вы знали: в сегодняшней Японии ни один князь без разрешения короля не смог бы выпустить плененных испанцев. Мы же приплыли в Новую Испанию вместе с испанской командой, которой до этого запрещалось покидать пределы Японии. Это как раз и доказывает, что миссия из Японии была послана с согласия короля. О желании самого короля Японии торговать с Новой Испанией свидетельствует хотя бы то, что еще десять лет назад он направил такое же послание на Филиппины. Кстати, всем известно, что еще тридцать лет назад братья ордена Иисуса, к которому принадлежит отец Валенте, выдав четверых малолетних
Веласко сел; со скрипящего кресла медленно поднялся отец Валенте. И на этот раз он сложил руки на груди и несколько раз кашлянул.
– Это верно… Король Японии действительно хочет установить торговые отношения с Новой Испанией. Но при этом он не допустит миссионеров – возьмите, к примеру, столицу: множество верующих сожжены заживо на костре, миссионеры изгнаны. Ясно, что князь, которому подчинены посланники, тоже обязан будет последовать этому примеру. Хотя он и обещает защиту миссионерам и свободу распространения веры, это еще не значит, что король Японии думает так же.
– Вы… – перебил его, не поднимаясь со стула, Веласко, – вернее, ваш орден оставил надежды, считая, что прекратить гонение на христиан невозможно. Но я… я убежден, что вызванную вами враждебность японцев к христианству удастся потушить.
Веласко возвысил голос почти до крика, совершенно забыв, что епископы внимательно наблюдают за ним. Отец Валенте, видя, как покраснел Веласко, снова горько усмехнулся.
– Удастся потушить? Не думаю, что это так просто.
– Почему?
– Потому что, по моему убеждению, японцы… я понял это, долго прожив там… они на редкость невосприимчивы к нашей религии. – Горькая, несколько ироничная улыбка исчезла с его лица, теперь он смотрел на Веласко с состраданием. – Японцы фактически лишены способности воспринимать все, что выходит за рамки человеческой природы естества, – все, что мы считаем непознаваемым. За свою тридцатилетнюю миссионерскую деятельность я отчетливо понял это. Объяснить им бренность нашего мира не так-то просто. Именно потому, что они слишком привержены ему. Хуже всего то, что японцы наслаждаются бренностью этого мира. И это даже вдохновляет их поэтическое воображение. Ими движут непосредственные ощущения, и идти дальше них они не желают. Им даже в голову не приходит искать Бога. Им отвратительна сама идея разграничения человека и Бога. Если есть некое высшее существо, считают они, в конце концов и человек может стать им. Возьмем, к примеру, их будд – буддой может стать каждый смертный, достигнув просветления.
Даже природа, которую мы отделяем от человеческого существа, воспринимается как нечто единое с человеком. Мы… оказались бессильны исцелить их от подобного заблуждения.
Епископы встретили эти неожиданные слова глубоким молчанием. До сих пор они не встречали миссионера, который говорил бы с такой скорбью.
– Их восприятие ограничено природой и никогда не выходит за эти рамки. И в этих рамках их чувства удивительно тонки, но то, что над человеком, они постичь не могут. Вот почему японцы не в состоянии представить Бога, отделенного от человека.
– В таком случае… – покачал головой один из епископов, не в состоянии понять того, о чем говорил отец Валенте, – во что же веруют японские христиане, число которых некогда достигало четырехсот тысяч человек?
Отец Валенте, не поднимая головы, ответил тихо:
– Не знаю. – Он уныло прикрыл глаза. – Когда их король запретил христианство, половина из них рассеялась как туман.
– Рассеялась
– Да, даже те, на которых мы надеялись, считали истинными христианами, стали отрекаться от веры – и примеров таких бесчисленное множество. Стоит князю отречься от христианства, как вслед за ним отрекается вся его семья, его вассалы, стоит отречься от веры старосте деревни, как сразу же почти все ее жители оставляют Церковь. И что самое удивительное, лица их не выражают при этом никакого раскаяния.
– Никаких мук совести?
– На карте, – пробормотал отец Валенте, не открывая глаз, – Япония своими очертаниями напоминает ящерицу. И только потом я понял, что не только лишь очертаниями, но и всей своей сущностью она такова. Мы же, миссионеры, были похожи на детей, радовавшихся тому, что оторвали ей хвост. А ящерица и без хвоста продолжала жить, и хвост в конце концов отрастал. Несмотря на шестидесятилетнюю миссионерскую деятельность нашего ордена, японцы нисколько не переменились. Наоборот, вернулись к своим корням.
– Вернулись к своим корням?.. Поясните, что это значит, отец Валенте!
– Японец никогда не воспринимает себя как самостоятельную личность. Мы, европейские миссионеры, не знали этого. Возьмите японца. Мы пытаемся обратить его в нашу веру. Но в Японии не существует независимой личности. За японцем – вся его деревня. Его семья. Мало того, за ним стоят его покойные родители, предки. Он неотделим от деревни, семьи, родителей, предков. Представляет некое целое с ними. Когда я говорю, что японцы вернулись к своим корням… В общем, я имею в виду, что они возвратились в мир, с которым нерасторжимо связаны.
– Мы вас не совсем понимаем, отец Валенте.
– Тогда разрешите привести вам всего один пример. Когда первый миссионер в Японии Франциск Ксавье начал на юге страны свою деятельность, именно то, о чем я говорил, было самым серьезным препятствием, с которым он столкнулся. Японцы говорили: «Нет сомнений, учение Христа прекрасно. Но самому отправиться в рай, где нет наших покойных предков, – значит предать их. Мы неразрывно связаны с ними». Должен заметить, что это не обычное почитание предков. Это самое настоящее поклонение им. Шестидесяти лет не хватило нам, чтобы преодолеть его.
– Ваши преосвященства, – перебил Веласко, – сказанное отцом Валенте – ужасное преувеличение. Есть и в Японии мученики, отдавшие свою жизнь во славу Божью. Справедливо ли утверждать, что японцы не уверовали в Господа? Надежда на успех миссионерской деятельности в Японии не исчезла.
И тут Веласко выложил свой главный козырь:
– В этом вы можете убедиться хотя бы на том факте, что тридцать восемь японских купцов, которых я привез в Новую Испанию, крестились в церкви Святого Франциска. А сейчас один из трех японских посланников, терпеливо ожидающих справедливого решения Ваших преосвященств, обещал мне, что здесь, в Мадриде, он станет христианином.
Слушая шум дождя, Самурай лежал на кровати, подложив руки под голову, и смотрел на обнаженного человека, висевшего на стене. В комнате были лишь он и этот человек.
Распахнув дверь, вошел Танака. На его одежде блестели капельки дождя.
– Устали? Ниси тоже вернулся?
Самурай поднялся и, скрестив ноги, сел на кровати. Они были в одинаковом звании, но Самурай проявлял уважение к возрасту Танаки.
– Нет, он все еще гуляет по городу под дождем. А мне стало невыносимо, что на нас все время глазеют, и я вернулся, – с неудовольствием сказал Танака и, сняв меч, вытер мокрые ножны полой кимоно.