Самурай (пер. В.Гривнин)
Шрифт:
Он снова поднялся и, с трудом переводя дыхание, запинаясь на каждом слове, стал медленно читать:
– «Сообщаю о переменах в обстановке, сложившейся в Японии. Наши враги англичане клевещут на нашу страну. Король Японии, вняв их злобным речам, готовится к разрыву торговых отношений с Лусоном и Макао; он открыто объявил об установлении торговых отношений с Англией, разрешив им основать торговые фактории на юго-западе Японии, в Хирадо. Далее, правитель Тохоку – Северо-Восточной Японии, – сравнительно благосклонно относившийся к распространению веры в своих владениях, – тот самый могущественный князь, который
Веласко услыхал смех. Это был тот же самый захлебывающийся женский смех, который он услыхал несколько дней назад на мокрой после дождя крутой улице. Смех взмыл в небо, по которому плыли серые облака. Тот же смех он услыхал сейчас.
О бог урожая, добро пожаловать,
Ты вовремя пришел,
Мы кончили работу.
Мы пели громко,
Чтобы ты скорее был с нами.
Песня вдруг оборвалась.
В дверях появился Веласко – он был жалок. Взгляды японцев устремились на него.
– Господин Веласко! – радостно вскочил со стула Ниси. – Мы ждем от вас хороших вестей.
Веласко, по обыкновению, улыбался. Но на этот раз улыбка была грустная и потерянная.
– Уважаемые посланники, – промолвил он еле слышно, – возникло… обстоятельство, о котором я должен вам рассказать.
Самурай пристально посмотрел на него. Чтобы отогнать охватившее его дурное предчувствие, он повернулся к слугам, в почтительной позе сидевшим на полу. Все взгляды были прикованы к Веласко – они почувствовали, что произошло нечто непредвиденное.
– Что случилось, господин Веласко? – спросил Самурай дрожащим голосом.
Сделав знак Ниси, чтобы тот держал себя в руках, он пошел за Веласко, направившимся к двери. Танака двинулся за ними. Втроем они молча проследовали по коридору, слабо освещенному зимним послеполуденным солнцем, и вошли в комнату Веласко. Дверь плотно прикрылась – казалось, она уже никогда не откроется. Из комнаты слуг уже не доносилось ни смеха, ни песен.
В ту ночь в монастыре рано погасли свечи, жилые покои, где поселили японцев, были погружены во тьму; там царила мертвая тишина. В одиннадцать часов по холодным камням мостовой тяжело протопали шаги ночного сторожа в накидке с капюшоном, с жестяным фонарем в руке и огромной связкой ключей у пояса. Дойдя до угла улицы, он, будто что-то вспомнив, прокричал, обращаясь к спящим домам: «Han dado las once y sereno» [39].
Глава VIII
Пламя свечи, стоявшей на столе, колебалось, и по изможденному лицу Веласко скользили тени. Обычная для него самоуверенность сменилась растерянностью.
– Все наши надежды… – прошептал Веласко, – рассеялись в прах.
Трое посланников обреченно смотрели на трепещущее пламя свечи, готовое вот-вот потухнуть. Оно отчаянно билось, как мотылек, у которого иссякают последние силы.
– Остается только вернуться в Японию. В ушах Самурая все еще тихо звучала песня в честь бога урожая, которую только что пели слуги. Они пели ее, опьяненные радостью предстоящего возвращения на родину. Скоро они вернутся в Ято. Но теперь положение
Долгое путешествие. Бескрайнее, огромное море. Выжженные равнины Новой Испании. Похожее на сверкающий белый поднос солнце. Голая пустыня, без единого листика – только кактусы и агавы. Продуваемые ветром города. Все эти картины одна за другой возникали перед его глазами, тускнели и постепенно исчезали. Ради чего, ради чего, ради чего? – эти слова как барабанная дробь монотонно звучали в его ушах.
Кюскэ Ниси расплакался. Еще совсем молодой, он плакал от горя и досады, плечи у него тряслись.
– Неужели все наши надежды рассыпались в прах? – тоскливо спросил Танака.
Веласко ничего не ответил. Этот южный варвар тоже пытался побороть свое отчаяние.
– То, что написано в письме, правда?
– Думаю, правда. Ни один падре не пошлет лживого донесения.
– Может быть, он неправильно понял?
– Я тоже так подумал. Но в далеком от Японии Мадриде нет возможности установить истину. Может быть, к Папе, в Рим, поступили иные сведения…
– Я готов ехать хоть в Рим, хоть на край света, – одним духом выпалил Танака.
Веласко отнял руки от лица.
– Вы согласны отправиться в Рим?
– Мне не известны намерения Хасэкуры и Ниси. Но я… но я… не могу с пустыми руками вернуться в Японию. Если суждено было возвращаться ни с чем, то лучше бы вместе с Мацуки сесть на корабль в Новой Испании, – простонал он. – Я поехал в Испанию, хотя путешествие было совсем не легким, помышляя лишь об одном – о возложенной на нас миссии. Нет, с пустыми руками я не могу вернуться в Японию. Я готов ехать… хоть на край света.
Самурай был потрясен словами Танаки. Он знал, как сильно желает этот человек получить назад свои старые владения, знал, что он взял на себя эту миссию, чтобы не обмануть надежды родных. Но Самураю казалось, что только сегодня он понял, насколько всепоглощающим, насколько страстным было это желание. Танака сказал, что готов ехать хоть на край света. А вдруг им не удастся выполнить поручение, куда бы они ни направились, куда бы ни добрались? Неожиданно в душе Самурая, точно огромная птица, мелькнуло тяжелое предчувствие. Если Танака не выполнит возложенную на него миссию, ему, чтобы получить прощение родных, останется лишь одно. Ничего иного такому прямодушному человеку не придумать. Только покончив с собой, он сможет рассчитывать на прощение за то, что не хватило сил выполнить миссию. Он сделает харакири. Увидев лицо Танаки, Самурай попытался отогнать от себя мрачные предчувствия.
– А что предпримете вы, господин Хасэкура?
– Если господин Танака поедет, я тоже поеду, – ответил Самурай.
Веласко слабо улыбнулся:
– У меня сейчас странное чувство. До того как отправиться в путешествие и во время самого путешествия я осознавал, что мы с вами идем по разным дорогам. Честно говоря, у меня всегда было ощущение, что я связан с вами одной веревкой. Отныне нас будут поливать одни и те же дожди, продувать одни и те же ветры, мы будем идти плечом к плечу одним и тем же путем. Вот что я почувствовал.