Самурай (пер. В.Гривнин)
Шрифт:
Он оделся, стараясь не разбудить Ниси, и вышел в коридор. Заглянул в комнату слуг – на краю кровати сидел Ёдзо, а Итискэ и Дайскэ спали рядом сладким сном.
– Проснулся? – тихо спросил Самурай. – Я… видел во сне Ято.
– В Ято сейчас заготавливают дрова.
– Пожалуй.
Со времени их отъезда прошло уже полтора года. Самурай вспомнил о том, как два года назад, примерно в это время, он вместе с крестьянами рубил деревья. В молчаливом лесу, сбросившем листву, далеко разносился резкий стук топоров, врубавшихся в древесину. Кандзабуро с младшим братом собирали в том лесу
– Нужно еще немного потерпеть, – пробормотал Самурай, глядя в запотевшее от дождя окно. – Если нам удастся выполнить здесь свою миссию… то сразу же вернемся в Ято.
Ёдзо, сидевший упершись руками в колени, кивнул.
– Конечно, если все пойдет как по маслу… Господин Веласко говорит, что для этого мы должны принять христианство… – Ёдзо удивленно поднял голову. – Ты… как?
– С тех пор как умер Сэйхати… – начал Ёдзо, но тут же умолк. – В общем, что вы мне прикажете, господин, то я и сделаю.
– Что я прикажу? – Самурай грустно усмехнулся. – Ничего подобного роду Хасэкура никогда не приходилось делать. Дядя бы ни за что не разрешил.
Самурай стал размышлять о своем сне. Долина Ято с приземистыми крестьянскими домами, словно вросшими в землю. Усадьба Самурая, в центре, как бы объединяющая жителей долины. Все жили одинаково. Каждая семья имела одинаковые наделы, одинаково сеяла, одинаково праздновала. Когда кто-то умирал, все вместе хоронили усопшего. Самурай вспомнил гимн в честь Будды Амиды [35], который частенько напевал дядя, сидя у очага и поглаживая раненую ногу.
Будда Амида прошел десять превращений,
Прежде чем достиг нирваны,
И теперь ореол вокруг него
Освещает самые темные уголки бескрайнего мира.
Закончив пение, дядя обычно несколько раз повторял: наму амидабуцу, наму амидабуцу [36], и лицо его выражало умиротворение. Самурай и сейчас слышал голос дяди. Да, в Ято все взаимосвязано. Сам Самурай не пел этого гимна, но не мог отказаться от того, что почитали, во что верили отец и дядя. Отказаться означало предать родных, предать Ято.
Сев в экипаж, я отправился к своему двоюродному брату дону Луису. Его отец, дон Диего Кабальеро Молина, живший вместе с ним, бывший алькальд Севильи, и сейчас еще пользовался большим влиянием в Церкви и при дворе, а дон Луис – Верховный инквизитор.
Когда я подъехал к их дому – видимо, там уже знали о моем приезде, – по лестнице мне навстречу бежали мужчины, женщины и дети. Дети бросились на шею, женщины обняли, мужчины пожимали мне руку. Они окружили меня, родственника, вернувшегося из неведомой восточной страны, и без конца расспрашивали о том, что мне довелось пережить. И в гостиной, и в столовой они внимательно слушали мои рассказы, как слушали бы рассказы наших предков-конкистадоров о завоевании неведомых стран.
Когда мы покончили с ужином, после беседы, продолженной в гостиной, дядя Молина подал мне знак глазами. И увел меня и сына в свой кабинет. Остальные, видимо предупрежденные заранее, не протестуя, тепло попрощались со мной.
Мы долго обсуждали, что следует сейчас предпринять. Худой, высокий дядя, вышагивая по комнате, объяснил мне, что пока не ясно, что меня ждет на предстоящем Соборе епископов.
– Ты говоришь, что распространение веры – это сражение, но в любом сражении могут быть случаи, когда приходится отступать. Сейчас наши епископы как раз хотят отступить из Японии. Если Собор примет решение не в твою пользу, то единственное, что мы, твои родственники, сможем сделать… это отправить тебя настоятелем монастыря, но не в Японию, разумеется, а в Манилу. Я очень надеюсь, что это удастся. Думаю, ни кардиналы, ни епископы не будут возражать.
Перестав топать каблуками, дядя сел наконец в кресло и, сцепив руки, повернулся ко мне, чтобы увидеть мою реакцию.
– Я не совсем понимаю вас…
– Никто не хочет, чтобы ты подвергал себя опасности, даже ради Всевышнего. В Маниле ты сможешь гораздо лучше проявить свои способности.
Закрыв глаза, я вспомнил нищую лачугу в Эдо, где мы жили с Диего. В больнице, где мы лечили прокаженных, было всего три комнатки. Помещение кишело тараканами и крысами, рядом протекала грязная речка. В монастыре же будут разливаться трели птиц за окнами и не придется есть тухлую рыбу и прелый рис.
– Я миссионер, – пробормотал я, слабо улыбаясь. – Я рожден проповедником. Мое предназначение не в том, чтобы молиться в монастырском уединении, я обязан нести учение Господа в земли, где оно преследуется.
Дядя пожал плечами и вздохнул. Его реакция была точно такой же, как у епископа Лермы.
– Ты и в детстве был таким же. Еще совсем маленький бредил Колумбом…
– Если бы покойная матушка не пожелала, чтобы я учился в семинарии, я бы обязательно стал солдатом или моряком, – засмеялся я.
– Матушка послала тебя в семинарию, чтобы хоть как-то смирить твою одержимость…
– В моих жилах течет кровь наших предков-конкистадоров…
Ни дядя, ни двоюродный брат, никогда не видавшие Японию, ничего не знавшие о ней, не могли понять меня. В глазах брата я увидел неприкрытую тревогу. Поневоле вовлеченный в мои дела, он опасался, что это отрицательно скажется на отношении к нему и его семье высшей знати и духовенства в стране.
– Я хочу встретиться с архиепископом. Если бы король дал аудиенцию японским посланникам…
– Я уже разговаривал с секретарем архиепископа, – покачал головой дядя. – Он ответил, что все будет зависеть от решения Собора епископов. Архиепископ тоже не будет говорить с королем об аудиенции, наперекор их мнению. Этот вопрос выходит за рамки торговли… Он связан с распространением веры на Востоке. Но будем стараться.
Из слов дяди я понял, что архиепископ хочет избежать связанных со мной неприятностей. Я попрощался с дядей и братом, они проводили меня до экипажа.
Шел холодный дождь. По мощенной камнем дороге я ехал в монастырь. Фонари освещали лишь изображения Пречистой Девы, установленные вдоль дороги и в нишах домов, а на улице уже царили тьма и тишина. Убаюканный цокотом копыт, я закрыл глаза и стал мысленно представлять себе отца Валенте, с которым никогда не встречался. Как он будет возражать мне? Как будет нападать на меня? – гадал я. Из окна послышался громкий женский смех.