Самтредиа
Шрифт:
– Сейчас пройдет.
– Он стал скрести костяшками пальцев ребра под левым соском.
– "А на мечтах сидят мухи!"
– Что с тобой, папа?
– забеспокоился я.
– "А на мечтах сидят мухи!" Неплохие стихи! Автора этих строк упекли в сумасшедший дом, где он по-настоящему свихнулся. Сначала обвинили в изнасиловании какой-то проводницы, а потом упекли в дурдом.
– А что, он умер?
– сказал я, чтобы преодолеть жалость к отцу.
Он лег на землю и подложил ладонь под голову. Смеркалось, и при свете выплывшей луны лицо его казалось бледным.
– Ца-арство ему небесное!
– протянул отец. Он был, конечно, под градусом, и его беспокоило сердце, но чувство ответственности за него угнетало меня. Отец угадал мои мысли и сказал: - Тарсга ма кан, не бойся, все будет нормально. Ты же мужчина.
– Да, - согласился я, - все будет нормально. Всегда.
– К сожалению,
– Присядь, скоро мы тронемся. Сегодня в районной библиотеке я впервые ощутил себя загнанным зверем. "Кто дал тебе право поучать нас, указывать нам на наши грехи?
– спросили они.
– Чем ты лучше нас?" - "Братья!
– ответил я.
– Никто никому не дает таких прав. Может быть, я хуже всех вас, потому что острее чувствую, как заплывают жиром наши души. А потом, не забудьте, что я писатель. Кому, как не мне, говорить об этом".
– "Ты - не грузин, сказали, - мы сами разберемся в наших делах, а ты указывай своим осетинцам".
– "Братья!
– возразил я.
– В первую очередь я человек, потом уже осетин".
– "В какую же очередь ты являешься грузином?
– спросили.
– Когда, в какое время суток?" - "Ни в какое, - сказал я, - я всегда осетин, и днем и ночью, присно и во веки веков! Но неужели надо быть грузином, чтобы делиться собственной болью и размышлять о человеческих пороках? Или у грузин особенные, свойственные им одним, пороки? Нет, это ошибка. И у осетин, и у грузин, и у евреев, и у японцев одинаковые пороки, потому что мы все люди, и ничто человеческое нам не чуждо. К тому же смею вас уверить, что я больше грузин, чем многие из вас..." И тогда они зашикали на меня, - отец приподнялся на локте и заглянул мне в глаза, - мол, заткнись, пока цел. Спросите, говорю, у Бено или Гутара. Они знают, я родился и вырос в Грузии, и грузинский язык мне так же близок, как и родной. Спросите. Они повернули головы в сторону моих друзей, и Бено сказал: "Они абсолютно правы. Ты здесь гость и должен вести себя соответственно!" - "В каком смысле?
– переспросил я.
– Я отказываюсь тебя понимать, Бено!" - "А в том, - произнес он с расстановкой, - что можешь писать свои статейки, а грузинской морали касаться не моги! Мы лучше знаем наши пороки! Пиши о чем хочешь, но эту тему не трогай!" - "Ты не прав, брат мой!" Отец приблизил лицо и задышал на меня винным перегаром, и голос его сорвался на крик, ровно перед ним сидел не я, а его друг Бено. - Ты так не думаешь, я знаю. Разве об этом болели наши сердца? Нет грузинской морали, как нет осетинской морали. Мораль одна на всех, и она либо есть, либо ее нету!.. "Разберись вначале со своими бабами!
– крикнул кто-то.
– Нашелся мне моралист!" - "Это не ваше дело, сказал я, - это мое личное дело". Они снова зашикали на меня, и я ушел из библиотеки, хлопнув дверью.
– Не мог Бено так сказать!
– Брызнули слезы у меня из глаз.
– Гм!
– усмехнулся отец.
– Вчера я сам дал бы руку на отсечение. Но он сказал именно так, и Гутар поддакнул, и другие закивали следом.
– И что теперь?
– Ничего. Попробуем жить дальше.
– Пап, почему они так поступили?
Он откинулся на спину и уставился в звездное небо.
– Я не могу тебе ответить однозначно, сынок. Может быть, дело в том, что Бено с Гутаром не умеют писать, хоть и публикуются регулярно в местной газете, но их таланта хватает лишь на сводки об эпидемии гриппа или об успеваемости учеников музыкальной школы. Поэтому к моим статьям они относятся ревниво, как крестьянин, который заколол одну из своих дойных коров, потому что молока было слишком много. Люди, в общем-то, все одинаковые. И отличаются они тем, насколько у кого хватает сил скрывать свою гниль. Бено и Гутара прорвало слишком рано.
– С такой мыслью трудно жить, папа, - сказал я.
– Я хочу, чтобы ты знал об этом.
– Тебя тоже может прорвать?
– Надеюсь, я умру раньше, - улыбнулся отец.
– Не говори так, папа.
– Хорошо, не буду. Но ты не забывай, что я тебе сказал.
Стемнело. К ногам подступила холодная река безмолвия, чье течение, подобно щепочке на водной глади, можно было различить лишь благодаря треску цикады, напоминающему глотательные движения адамова яблока вселенной. Мы были одни в целом мире, и никогда еще мы не были так близки.
– Я тоже хочу смотреть на звезды, - сказал я и лег рядом с отцом.
– Правда, ведь потрясающее зрелище, - тяжело вздохнул он.
– Да, - согласился я.
– Тебе все еще плохо?
– Уже лучше.
– Существует аппарат переливания крови. Если бы существовал аппарат для переливания боли, я бы первый перелил часть из твоей души в мою.
– Здорово, что
– Что такое метафора?
– Это аппарат переливания боли, - засмеялся отец, и я ощутил правду его слов.
– Папа, а мы правда гости? Ведь даже когда Джиг приходит к нам, он ведет себя как хозяин, и если мне бывает обидно, когда он лезет в буфет, я молчу, потому что он мой друг и мне хочется, чтобы он вел себя так.
– Глупости, никакие мы не гости. Не Бено с Гутаром решать это. Человек является гостем настолько, насколько он чувствует себя гостем. Он может быть хамом или глупцом, а национальность тут ни при чем. В Осетии тоже живут грузины, но им никто не тычет в лицо, что они гости и им надо ходить по струнке.
– Теперь мне придется доказывать, что я не гость, - не унимался я.
– Прекрати, - оборвал он меня.
– Тебе ничего не придется доказывать. Ты еще ребенок: и тебя это не касается.
И тут меня осенило.
– Пап, а может, нам тоже стать грузинами? На время, понарошку?
– сел я на траве.
Он посмотрел на меня грустно и промолчал.
– Зачем же нам трезвонить на каждом углу, что мы осетины? Мы будем осетинами, будем говорить по-осетински у себя дома, а на улице по-грузински. Тогда никто к нам не пристанет.
– Замолчи!
– повысил голос отец.
– Никто не может запретить нам говорить на родном языке - ни дома, ни на улице, ни в школе.
– Мне немножко стыдно, когда я среди друзей, а ты заговариваешь со мной по-осетински.
– Знаю. Но я буду говорить с тобой по-осетински всегда, везде, даже если ты забудешь все слова.
– Но я же перестану тебя понимать, - смахнул я слезу.
– Нет, - сказал он, - лишь в том случае, если ты перестанешь любить меня и мать, потому что слова наполнены не только смыслом, но и любовью, а этого человек никогда не забывает.
– Отец помолчал немного и добавил: - Хотя случается и такое.
– Зачем же делать то, что не нравится другим?
– Запомни раз и навсегда: ты можешь изучить двадцать языков, но грош им цена, если не знаешь родного. Мы не имеем права забывать родной язык в угоду кому-то, нас слишком мало. У каждого народа есть нечто сокровенное, которое с благоговением переносится из поколения в поколение, и не дай Бог оборвется цепочка, потомки этого не простят.
Я утомился, меня клонило ко сну, и мы встали и направились в сторону шоссе. По пути утолили жажду из чьего-то колодца, смочили лицо и шею и немного приободрились. Шоссе пахло остывающим асфальтом. Посреди дороги лежали буйволы, пережевывающие жвачку, а возле них рыжая собака. Учуяв нас, она приподнялась, навострила уши и залаяла. В этот поздний час машин было мало, но каждой из них приходилось притормаживать и аккуратно объезжать животных, которые и ухом не вели. Мы встали на обочине и принялись голосовать. Подобрал нас военный "Урал". Вскарабкавшись в кузов, где сидели солдаты в пропахших пботом гимнастерках и драеных сапогах гармошкой, мы втиснулись между ними. Отец стал декламировать стихи Пастернака, и солдаты, посмеиваясь, внимали ему, а меня укачало, и я сказал: "Тошнит!" - но отец не расслышал. Меня вырвало желчью, и отец подставил ковшик ладоней, однако чтения стихов не прервал. Тогда показалось, что руки у отца огромные, как таз, и я успокоился и больше не переживал, что могу испачкать ненароком солдат. Кто-то снял солдатский ремень и предложил пожевать кожу - помогает от тошноты, - и я сунул ее в рот, соленую и жесткую, и жевал, покуда не перестало мутить. Потом отвернулся к натянутому, как барабан, брезентовому тенту - бессильный и безучастный - и закрыл глаза, а отец всю дорогу держал в ковшике ладоней мою блевотину, бережно, ровно выпавшего из гнезда воробышка, и продолжал читать:
Дымились, встав от сна,
Пространства за Навтлугом...
Из письма отца, написанного мне незадолго до смерти. (Письмо написано по-осетински.)
...Эта треклятая жизнь все больше сжимает свои костлявые пальцы на моем горле, и мне, вместо того чтобы сидеть за моим (чужим) письменным столом, приходится вкалывать редактором на телевидении. Должность моя, доложу тебе, солнышко, на одну ступеньку выше той, которую ты занимал, работая в этих стенах в шестнадцатилетнем возрасте. Здесь все по-прежнему: длинные коридоры с шипящими клозетами в конце, та же суета, те же массивные деревянные двери при входе в студию с круглыми смотровыми окошечками и громадными металлическими задвижками. А кнопки осветительных приборов, видимо, до сих пор помнят прикосновение твоих пальцев. Диктор Дадонов гуляет с педерастическими ужимками, Римма Абоева сверкает жаждущими антоновки зубами, а твоя подруга Зифа раздалась после родов. Ребята вспоминают тебя с неподдельной грустью, пересказывая историю о том, как ты напоил их кахетинским вином, а потом вы вышли на Осетинку и горланили песни. Признаться, это льстит отцовскому самолюбию.