Самтредиа
Шрифт:
О, Смерть! Я преклоняю перед тобой голову. Лишь ты никогда не ошибаешься в людях. Я терял немало близких, и каждый раз убеждался, что твой выбор точен. Ты не жизнь обрываешь, ты оттачиваешь человечность и предотвращаешь подлость. Но это лишь слова...
Вдруг пространство крутанулось, что мельничный жернов, и я потерял сознание. И снова видение пульсирующей картофелины, в общем-то, гладкой, с небольшими розовыми шишечками. Они дышали. Потянулся к ней, чтобы обнять, ощущение, будто затекли руки, и это была бесконечность. В горле застрял тугой комок, и мне хотелось вытолкнуть его, вытолкнуть, изрыгнуть, но не получалось... Утро было теплое, светлое, и надо мною склонились лица. Мама сидела подле, держа мою ладонь, и плакала, а папа пытался заглянуть через головы.
– Как ты, богатырь?
– спросил
– Хорошо, - ответил я.
– Если хочется поплакать, не стесняйся, поплачь, я тебе разрешаю, сказал он и погладил меня по лицу.
– Я видел дурацкий сон, - попытался я приподняться, но дядя Бено не пустил меня:
– Лежи, сынок, лежи.
– Мне приснилась бесконечность, и я трогал ее руками.
– Помолчи, пожалуйста, Буччу-Куыж, - сказала мама.
И тут я заметил Джига. Он стоял среди столпившихся соседей и испуганно смотрел на меня. Должно быть, вид был у меня неважнецкий.
– Дайте ему немного вина, - сказала тетя Лена, - ему не повредит.
Кто-то поднес стакан с янтарной жидкостью, и я отхлебнул.
– Вкусно?
– спросила мама.
– Мамочка, милая, - обнял я ее и залился слезами. Она подхватила меня и, прижав к себе, понесла к окну, и я увидел двор и пацанов возле насыпи.
...Они стоят полукругом. "Народу слишком много, вот он и развылся", вполголоса произносит кто-то. Стоят возле насыпи, переминаясь с ноги на ногу, и поглядывают на наши окна. Рядом оранжевое ведерко с бабочкой, полное песка, и лопата, воткнутая в песок. Тут же валяется ржавая, заляпанная раствором, пружинная кровать без спинок. На ней стоит Витька Шкандин в белых шортах и кедах "Два мяча" и, качаясь, ест яблоко. Недалеко от насыпи штабелем лежат плоские железобетонные плиты, на которых нежится дворняга Гуляш, и металлические прутья, что гулко звенят, когда по ним ходишь, а дальше - заросли крапивы и бурьяна, и левее, за холмиком, две айвы и дикая груша, а дальше - перекошенная изгородь, за которой виднеется замшелый фундамент недостроенного дома, а дальше - древняя сторожка стрелочника с алюминиевым рукомойником на крылечке и окном с фанерками вместо стекол, испещренными непечатными словами, и прохудившаяся толевая крыша с оборванными проводами на гнилой крестовине, так красочно загаженная голубями, что кажется шедевром кисти Сёра, и железнодорожное полотно, поросшее резедой и одуванчиками...
Вечером следующего дня Джиг принес горячих пирожков, специально для меня испеченных его матерью Мэри. Они были аккуратно уложены в белую эмалированную кастрюлю, и, когда Джиг снял крышку, тепло пахнуло сдобой.
– Поешь, пока горячие, - сказал он и вскарабкался на стул.
– Ну и напугал же ты всех.
Я лежал на диване, укрывшись легким одеялом. Мне запретили вставать, хотя чувствовал я себя вполне сносно.
– Джиг, ты здорово вытянулся за последнее время, - пульнул я в него дежурную шутку.
– Издеваешься, - обиделся Джиг.
– А вчера, если б кто пукнул в твою сторону, ты бы упал.
– Нет, - возразил я, - устоял бы и даже ответил бы, как мужчина, настоящим залпом.
– Ты, пердун, - засмеялся Джиг.
– Нет, я Паганини, - засмеялся я.
– Кстати, что у тебя было?
– Малокровие, что ли. Есть надо больше, в особенности гранаты.
– Вот и трескай пирожки. Они с яблоками, вкусные.
– Джиг помолчал. Мехико сказала, что видела твоего отца на Копитнарском шоссе.
– Ну и что?
– Я достал пирожок из кастрюли и откусил побольше.
– Ей показалось, что он пьян.
– С чего она взяла?
– Он шел по дороге и размахивал руками.
Я откинул одеяло и стал одеваться.
– Почему же Мехико бросила его?
– Так она видела его из окна автобуса. Может, и перепутала с кем-то.
– Сам знаешь, что отца трудно с кем-то перепутать. Не ходи со мной, Джиг.
Слабости не было, было ощущение пустоты внизу живота. Я не ведал, где искать отца, ноги несли меня сами. Каждый день по рекомендации Бено он совершал пешие прогулки. Маршрут выбирался произвольно. Размышляя о своем, отец мог дойти до еврейского села Кулаши, что в семи километрах севернее города, а обратно вернуться огородами или направиться на восток,
Было поздно, часов девять, и я не знал, куда идти. Прохожие подсказали, что возле ипподрома видели пьяного вдребезги высокого худого человека с зачесанными назад проседыми волосами. Побежал туда и встретил отца при входе в село Чагани. По-моему, он был совершенно трезв, просто шел, чуть покачиваясь, возможно, от усталости. В темноте отец не заметил меня, и я подкрался к нему сбоку и поймал его теплую руку. Он обрадовался, и мы сели у дороги на траву, лицом к кладбищу, так, что при лунном свете отчетливо были видны могильные плиты и кресты. Отец сказал, будто оправдываясь, что женщина, о его связи с которой судачит весь город, чем доводит маму до истерики, на самом деле донкихот, предпочитающий поэзию земным благам, что она шепелявит и носит очки, а очкарик не может быть плохим человеком, но городу этого не объяснишь. Я чувствовал себя не в своей тарелке, потому что от меня ждали понимания, и не то чтобы я не дорос до подобных вопросов, мозг категорически отказывался воспринимать их применительно к отцу, и тогда я ответил: "Папа, мне все равно, что говорят в городе. Я люблю тебя больше всех на свете!" И он улыбнулся и потрепал мои волосы, а на ббольшую нежность не решился. Потом стал вспоминать, как я подавился яблоком, когда мы еще жили в Нахаловке: выскочили соседи и принялись плевать мне в лицо, стараясь привести в чувство, но без толку. Пришла бабка Раечка с длинными грязными ногтями и сказала: "Все равно он умрет!" - и, вытянув мой язык, вдруг сунула мне в глотку два пальца и каким-то чудом протолкнула кусок яблока в пищевод, и я задышал. Отец усмехнулся, и на память пришли слова матери, как он бился головой о стену, а затем, когда я очнулся, плакал от счастья. Домой мы вернулись за полночь, а мама, увидев нас с балкона, немедленно юркнула в постель и притворилась спящей, и мы сделали вид, будто поверили ей и на цыпочках прокрались на кухню, где молча выпили по стакану теплого чаю, и тоже легли спать, но долго не могли уснуть.
В этот раз я застал его на берегу Риони, метрах в трехстах от паромного причала. Он сидел на покачивающейся коряге, опустив босые ноги в мутную воду, и смотрел в одну точку. Обувь с носками лежала рядом. Две верхние пуговицы его белой рубашки с короткими рукавами были расстегнуты.
– Ды да?
– спросил он по-осетински.
– Это ты? Как ты себя чувствуешь?
– Неплохо.
– Напрасно ты встал с постели, - сказал он. Голос его был действительно хмельным, и меня это позабавило. Я даже засмеялся, но, когда отец взглянул в мою сторону, осекся.
– Скоро стемнеет, пап, - сказал я, - пошли домой.
– Ничего, не заблудимся.
– Он отряхнул ноги и стал натягивать носки. Тут недалеко живет мой знакомый ворон, я тебе рассказывал о нем?
– Да, рассказывал.
– Никогда не видел таких больших воронов. Когда я иду к реке, он встречает меня карканьем и кружит надо мной.
– Отец выпрямился и спрыгнул на сушу.
– Как ты думаешь, что он хочет сообщить?
– Не знаю.
Мы помолчали, наблюдая течение реки. Послышался шум приближающегося к берегу небольшого парома с телегой, груженной мешками. Пьяный возница болтал что-то под руку пожилому паромщику в широкополой войлочной шапке, не спеша, солидно орудующему длинным бугелем. Возница затянул песню, и мы засмеялись.
– Вот счастливый человек, - сказал отец.
Я подошел к нему и сжал его руку. Он ответил на мое рукопожатие.
– Трудно будет нам с тобой, сынок.
– Почему же, - возразил я, не совсем понимая, о чем идет речь, - с нами мама, Жужу, Залинка, джичи.
– Э, - отмахнулся он, - они женщины. Ладно, идем домой.
Мы пошли полем, я еле поспевал за ним - отец всегда ходил быстро. Внезапно он остановился и сел на траву, держась за сердце.
– Тебе плохо?
– спросил я.