Самодурка
Шрифт:
"Назначить на должность педагога-репетитора согласно штатному расписанию с окладом восемь тысяч рублей М.Ю. Кедрова и В.А. Череду."
Подпись: Главный балетмейстер, художественный руководитель, председатель Художественного совета ГАБТ Дмитрий Бахусов.
Ну, докатились, - подумала Надя, - этих бездарей репетиторами! Значит, для тех, кто создавал балету Большого всемирную славу, - для них места репетитора не нашлось... Их - на пенсию! А для этих Бахусовых прилипал филеров, доносчиков, которые травят
– Бесы!
– вырвалось у неё вслух. И с размаху она треснула кулаком по бумажке со злосчастным приказом.
Шедшие мимо шарахнулись в стороны и поспешили поскорей испариться, кто-то заржал, но тут же осекся. "Ну воще-е-е..." - донеслось из группы артистов миманса, куривших возле урны неподалеку.
Но Наде сейчас ни до кого не было дела - злость ослепила её. Но горше злости была обида.
"Только не смей здесь реветь!" - приказала она себе и, с трудом справляясь с удушьем, - ком стоял в горле, устремилась к лестнице.
Она восприняла этот нелепый приказ как личную обиду, которая каким-то неясным образом вписывалась в замкнутый круг беды, очерченный вкруг нее.
Надо разыскать Марготу, - решила она, - хотя у неё наверное ещё класс не закончился. Угораздило подругу мою разойтись со мной во взглядах на идеал педагога-репетитора и разъять время утренних наших мучений! Марготин класс заканчивался примерно минут через сорок после Надиного...
Она взглянула на часы и подумала было подняться в буфет, но вместо этого вдруг резко развернулась и, не дожидаясь лифта, ринулась вниз по лестнице.
Продымленная лестничная площадка. Приоткрытая дверь с табличкой "СЦЕНА". Кулисы. Полумгла. Фанерный поддон с канифолью. Чьи-то шаги в тишине...
– Давай-ка начнем с адажио со студентом. Аня, ты готова?
– слышала Надя голос Андрея Кормильцева - балетмейстра-постановщика - единственного, кому за последние годы дозволено было Бахусом хоть что-то поставить в театре. В Бахусовой единовластной епархии...
– Готова. Только в полножки, ладно? Я ещё не разогрелась.
Господи, ОНА тут!
– просияла Надя.
– Пенсионерка моя дорогая!
Сердце защемило. Она полюбила эту "пенсионерку" - Анну Федорову Народную артистку бывшего СССР, Лауреата всех мыслимых премий, величайшую балерину мира - полюбила ещё ребенком, когда та была ещё только восходящей звездой. Анна Федорова невольно повлияла на весь строй Надиной жизни, даже не подозревая об её существовании.
В детстве Надежда изрисовывала тетрадки, расчерчивая их на аккуратные клеточки и изображая в этих клеточках всевозможные придуманные ею события из жизни Анны Федоровой.
"Аня утром у балетного станка", "Аня с партнером на репетиции", "Аня в лесу собирает грибы", "Аня в Серебряном бору плывет на лодке"...
Надя
– и те с радостью включились в игру, втайне надеясь, что их единственная обожаемая дочурка и вправду станет известной балериной под стать Федоровой. И, уступив недетскому напору дочери, отдали её в хореографическое училище, хотя тут уж была не игра - они понимали, что дочь их выбрала слишком тяжкий хлеб...
До сих пор тайком от мужа, чтоб не засмеял, Надя пополняла свой альбом, куда вот уже больше двадцати лет исправно вклеивала все попадавшиеся ей фотографии Федоровой, которые вырезала из газет и журналов. О том, чтобы теперь подойти к ней самой и попросить фотографию с автографом не могло быть и речи, ведь такое - удел непосвященных... А Надя теперь и сама была причастна тайне, имя которой Большой Балет! Она сама была посвященной! И старательно таила свою детскую страсть - это был хранимый душою кусочек детства, отголосок времен, когда можно было прижаться к теплой, ласково будящей по утрам маме... долго возиться с котенком... Быть обогретой и защищенной. Нет, этот кусочек она не отдала бы никому. Даже Володьке!
О Федоровой Надя знала все! По крайней мере все, что могут вызнать посторонние глаза и уши... Она не сомневалась - Анна родилась, чтобы воплотить наяву мечту о вечной женственности, которой жили поэты начала века. Воплотить саму одухотворенность в конце века двадцатого - во времени, которому одухотворенность по сути была недоступна.
Что-то обрывалось в душе, когда расцветал на сцене её арабеск совершенный, тающий и летящий к вам на руки - прямо в сердце. Чтобы так танцевать, как она, - стоило жить, как и стоило жить, чтобы видеть это!
Кажется, такая маленькая - не больше ребенка - детская наивная челка, капризная родинка над верхней губой... а встает, подходит к партнеру - и будто берет свою жизнь "за грудки" - такая сила, и точность, и власть человека, познавшего свою природу, понявшего свое тело - форму, данную нам здесь, на земле... Как бренное вместилище для бессмертной души. Глядя на Федорову становилось ясно: душа её больше физического существа - несомненно больше, сильнее! И потому, наверное, с такой душой непросто жить в ладу. И обуздать не просто. А что вообще просто?
А просто - станцевать адажио в полножки, - да так, чтобы в каждом, даже едва обозначенном движении, рождалась энергия и точность. Поканифолила балетные туфли, кивнула концертмейстеру, и вот на голой сцене расцветает легендарный, невообразимо родной её образ, напевающий вполголоса о несказанном и несбыточном счастье...
Надя к кулисе прильнула, смотрит не насмотрится на свое божество. И вдруг в памяти поднялось:
О, я хочу безумно жить;
Все сущее - увековечить,
Безличное - вочеловечить,